Старый дом

Якунина Елена

Глава 14. Гектор фон Грондберг

О, господи, они опять забрались в его черепушку…

Тощая Куница с ехидным оскалом и белоснежный Гризли…

Они нашли его даже здесь, в этом чертовом месте…

Они поедают его мозг, всасывая серую мякоть через гнилые клыки…

Цепляются острыми когтями за пустые глазницы…

И все шепчут, шепчут: "Смерть стоит за тобой, смерть стоит за тобой…"

Да, он испугался!

Сильно испугался, когда увидел отброшенное на каминную ограду тело старика и темную, почти черную кровь, выступившую на седом виске, и жадные лапы Куницы, шарящие

в карманах, и хищный взгляд ее голодных глаз, брошенный на приоткрытую дверь. Но Гектора она не могла видеть, никак не могла!… ведь он зажмурился… и все же вспугнул ее… встревоженная Куница исчезла… он думал навсегда, но она вернулась… Ее мерзкое тявканье от собственного превосходства… ее жалкое повизгивание от удара кочергой… бурые ошметки плоти, летящие на платье матери,… застывшие от ужаса гнойные глазки… вонючий труп в топку запихнули, сверху углем закидали…

"О, господи, как больно!"

Людвига велела ему молчать… затаиться и ждать, когда Косуля вернется… тогда они получат – всё!… Косуля знает, где ворованное золотишко… Фигу с маслом они получили! Костлявый кукиш с дерьмом! Невинные глазки и губки бантиком: "Ах, братец, о чем ты говоришь?! Какое золото?! Нам бы зиму продержаться, устроился бы ты лучше на работу".

– У-у-у, стерва! Мать в могилу загнала, меня в дурку сбагрила, а золота как не было, так и нет! Ненавижу, суку, ненавижу! – что есть сил, Гектор замолотил по матрасу кулаками.

"Был камень, да и тот пришлось гризли отдать. Заявился призраком из прошлого… заодно она с ним, точно заодно! На подмогу позвала, коза драная! Может, подозревает что?… надо молчать… молчать!"

Он крепко зажмурился, до мерцающих мушек в глазах. Стиснул зубы до скрежета.

"Гризли знает, что не убийца… ему нужна правда…"

Как же он боялся его! До онемения, до дрожи в позвоночнике… за собственную трусость… за вечный ужас разоблачения…

Свинцовый обруч вины все туже сдавливает голову…

"Нет! Гризли никогда не узнать правды… Я сам свершил божье правосудие!… ха-ха, кочергой… и ничего уже не изменить… чугунная дверца затворилась и за мертвыми и за живыми…"

Жалобно застонав, Гектор ничком повалился на матрас. Уставился невидящим взглядом в потолок. Замер. Его тихое бессвязное бормотание впитывалось в мягкую обивку стен:

– Волчонок… я забыл про волчонка… буду спать… долго… потом заберу сына… хорошо… все хорошо… покойной ночи, маменька…

Воспаленные веки навсегда прикрыли расширенные зрачки. Навалилась глубокая апатия, обезболивая истерзанный мозг. Руки безвольно упали вдоль неподвижного тела. Сомкнутые в кулаки пальцы разжались. Дыхание остановилось.

Глава 15. В вестибюле психиатрической больницы

Бережно накидывая пальто на хрупкие девичьи плечи, Генрих чуть сжал их в знак сочувствия.

– Право, дорогая Алимпия, мне очень жаль. Анафилаксия на инъекцию аминазина… внезапный отек гортани… Кто ж знал, что ваш кузен аллергик?

– Вы должны были знать, прежде чем делать ему уколы! – огрызнулась Алимпия, ничуть не смущаясь своей грубости. Она была зла. Внезапная смерть Гектора потрясла ее. Угрызения совести не заставили себя ждать: была ли необходимость запирать его в лечебнице? Ведь они с дядей, какие-никакие, но лекари…

что ж они не справились бы. Здесь что-то не так.

– Я провожу вас… – начал психиатр.

– Не стоит беспокоиться, дорогу сами найдет, – оборвал его Егор, беря за руку Алипию.

Дождь перестал, но небо не прояснилось. Грозовые облака все так же нависали над зданием больницы. На ступенях пожилая женщина куталась в мохеровую шаль.

– Простите… – обратилась к ней Алимпия, – вы не знаете, кто так протяжно стонал? Кажется, звук доносился с верхнего этажа…

Подняв на девушку заплаканные глаза, женщина тихо промолвила:

– Это приют для душевнобольных… здесь все стонут… одни от муки, другие от удовольствия…

Глава 16. Алимпия разжигает печь

"Почему он назначил встречу на задворках? Почему не в доме? – никак не могла взять в толк Алимпия. – Да еще велел никому не говорить, даже дяде… что за шпионские игрища?"

В кухне было сыро и зябко. Присев на корточки перед голландкой, она тщетно пыталась разжечь печь, но пальцы дрожали и спички ломались одна за другой.

Мрачный опустевший дом. Большой и бестолковый, как Егор…

– Ой, чего это я о нем вспомнила? – удивилась девушка, потирая озябшие руки. Подышала на них теплом. Опять зачиркала спичками.

– А того… – сама себе и ответила, сморщив носик от летящей искры, …что надо было сказать ему о записке Генриха, которую давеча передал ей мальчонка-беспризорник… о том, что, как стемнеет, ждет ее у старых мастерских, но только одну, без провожатых, что владеет важной информацией и готов предоставить ее по взаимной договоренности.

– Что он хочет мне продать? – покачала головой Алимпия. – Уж не признание ли в истинной причине смерти Гектора?!

Наконец-то удалось зажечь лучину. Приоткрыв заслонку, бросила щепу в печурку. Огонек начал разгораться, затрещали березовые дровишки, теплый серый дымок поплыл в комнату, да прямиком в лицо Алимпии.

Девушка закашлялась, замахала руками, разгоняя дым. Неловко завалилась на бок, на четвереньках отползла в угол, подальше от злополучной печки.

– Курица! – вдруг прогремел над ухом знакомый голос. – Куда лезешь, дура-баба?! Почему вьюшку загодя не отворила?!

Подхватил на руки, Кравцов вынес девушку из дома на свежий воздух, усадил на лавку под березой. Сам обратно кинулся, потрясая на ходу кулачищем. Распахнул створки окон, громыхнул какой-то посудиной, скрипнул печной задвижкой. С лязгом покатилось по кухонным половицам пустое ведро, выкатилось на обшарпанный паркет гостиной. Из дома вышел Егор, сжимая в руке дуршлаг.

– Вот и согрелися! – взлохмаченный, присел рядом. – Кочергу не нашел, пришлось черпаком полешки раскидать.

От его кителя остро пахло гарью и мужицким потом. Алимпия невольно скривилась, не успев вовремя отвернуться, а он враз просек.

– Чего нос-то морщишь, барышня? – пробурчал между делом, стряхивая с пшеничных волос осевший пепел. – Твоей глупостью и подфанивает… чуешь? – и захохотал громко так, от всей богатырской души.

– Да тише ты! – испугалась Алимпия. Ухватила за плечо, начала трясти, что есть мочи. – Тише, дуралей! Услышит же и сбежит! – поняла, что проговорилась, порозовела с досады.