Старсайд
Шрифт:
Зейн разворачивает его, принюхивается, а затем откусывает кусочек. Он издает довольный звук.
— Они надеются, что мы выживем и не забудем об их деревне, когда вернемся с магией.
Он прав. Некоторые бросают в наши повозки письма — послания богам, желания, молитвы. Женщина, чьи кости просвечивают сквозь одежду, ухитряется идти вровень с нашей повозкой. Заметив мой взгляд, она бросается вперед и вкладывает записку мне в ладонь. Её покрытые грязью ногти впиваются в мою кожу.
— Пожалуйста, — умоляет
Мне хочется сказать ей, что всё это бесполезно. Что ей лучше сжечь это письмо. Боги о нас забыли.
Но её рука такая костлявая, глаза такие остекленевшие, а голос такой слабый, что я забираю письмо. Я прячу его в карман. Её колени подкашиваются. Она благодарит меня, оставаясь на земле, пока наша повозка проезжает мимо, а колеса поднимают облако пыли.
— Они так… полны надежды, — говорит Кира, проглатывая кусок хлеба и глядя, как люди исчезают вдали.
Мужчина в нашей повозке фыркает. Он молчал всё это время, стараясь сесть как можно дальше от нас. Его доспехи покрыты длинными царапинами и сделаны из железа — металла рангом ниже титана. Тем не менее любая броня ценна.
— Какие они есть, так это жалкие, — говорит он. Он не ест ничего из предложенного. Более того, он берет охапку писем, привязанных к булкам хлеба, и выбрасывает их прямо из повозки.
Зеленые глаза Киры сужаются.
— Сказано как человеком, которому никогда не приходилось ничего просить.
Мужчина лишь улыбается. Его зубы слишком тесно прижаты друг к другу. Он выглядит искренне забавленным.
— А ты будешь просить? — спрашивает он с неподдельным любопытством.
Её бледные брови сдвигаются к переносице. — Что?
— Когда кончик моего меча будет у твоего горла, будешь ли ты умолять о пощаде? — Он говорит совершенно серьезно.
— А ты будешь умолять о своей? — наконец парирует Кира.
Улыбка мужчины медленная и змеиная.
— Нет… не думаю, что мне придется, — произносит он. Затем он снова переключает всё внимание на дорогу.
Солнце безжалостно. К тому времени, как день сменяется ночью, мои щеки становятся розовыми, а кончик носа обгорает. Веснушчатая кожа Киры потемнела от загара, а плечи стали темно-красными. Впервые я радуюсь обилию слоев одежды на себе.
Всё, чего я хочу, — это спать, но как только я снова задумываюсь об этом, тьму прорезает крик. Затем нашу повозку дергает в сторону: одно из колес наезжает на что-то.
Тело.
Еще одно.
Еще.
Я сглатываю, и холод пробегает по моим жилам. Отбор еще не начался, но под покровом ночи трудно понять: выпал ли кто-то сам… или его столкнули.
Я не смыкаю глаз, крепко сжимая рукоять меча. Кира и Зейн кажутся довольно милыми, но мы все претендуем на эти пятьдесят мест. Я не могу доверять никому.
Время ползет вперед, пока, наконец, ночь не перетекает в день.
Утреннюю
— Всем подъем! — кричит он.
Повозки останавливаются на опушке леса, и я в благоговении смотрю на деревья. Это не тот лес, что был на картине в руинах. Зелени здесь почти нет. В основном грязь, скрученные ветви и крошечные, колючие листья. Но я не видела ничего подобного уже много лет.
Несколько человек ныряют вглубь леса, чтобы воспользоваться относительным уединением. Я разминаю затекшие ноги, провожу пальцами по коре, с изумлением озираясь по сторонам.
Неподалеку журчит ручей. Несколько претендентов бегут к нему со своими флягами. Я остаюсь на месте и разминаю шею.
Поездки Стеллана к королю никогда не занимали больше трех дней в общей сложности, а значит, мы уже близко. Король, скорее всего, накормит нас перед началом Отбора. Нет смысла рисковать, попив воды, от которой меня вполне может стошнить.
Кира делает шаг к источнику, и я выставляю руку, преграждая ей путь. Я сама не знаю, зачем это делаю. Её смерть была бы мне только на руку. Друзья — это обуза.
Тем не менее, я говорю:
— Я бы не стала этого делать.
— Но у меня всё кончилось, — она приподнимает свою флягу.
Зейн встает рядом со мной. Он разминает шею с отчетливым хрустом.
— Я знал одного парня, который попил из плохого источника и обделался до смерти.
Она медленно убирает флягу обратно в сумку.
— Ладно. Как думаете, сколько нам еще?
— Полдня. Может, меньше, — отвечаю я.
Плечи Киры опускаются в порыве облегчения.
— Хорошо. Я больше ни секунды не высижу в этой повозке. У меня в заднице штук двенадцать заноз.
Это почти заставляет меня улыбнуться, пока мы идем к Стражу, на руке которого теперь сидит серебристый ястреб.
Вместо этого я замираю.
Повозки исчезли. Среди претендентов, подобно лесному пожару, начинает расползаться гул голосов.
Только когда все мы выходим из леса, он заговаривает:
— Вас здесь двести шестнадцать. — От этого числа по моей коже пробегает мороз. Десять претендентов погибли в дороге. — А лошадей всего сто пятьдесят. — Я оборачиваюсь и прищуриваюсь. Вот они — на вершине далекого холма сразу за лесом, оседланные и выстроенные в ряд.
— Отбор начинается сейчас, — произносит Страж.
И тут разверзается ад.
ГЛАВА 4
Беги.
Если я смогу добежать и вскочить на лошадь, у меня будет один шанс из трех попасть в Старсайд. У меня действительно может получиться.