Стародум. Книга 3
Шрифт:
Пламя внутри меня горячит, распирает, хочет выбраться наружу. Каждая сила ощущается по своему, и эта жаждет выйти, сжечь всё, что находится вокруг и посмотреть, как всё полыхает. Это первобытная стихия… нужно иметь силу воли, чтобы держать её под контролем. Управление огнём больше похоже не на сознательное действие, приказ что-то сжечь, а на сдерживание его внутри себя до тех пор, пока эта стихия не понадобится. Пока в её разрушительном действии не возникнет необходимость. Только тогда можно расслабиться и выпустить зверя.
Позволяю это.
Вытягиваю руки вперёд
Жёлто-оранжевая струя вырывается из кончиков пальцев, покрывает дом, слепит присутствующих людей. Соломенная крыша тут же вспыхивает, и с каждым мгновением загорается всё сильнее. Один за одним я поджигаю все три дома в этой деревне. Не останавливаюсь до тех пор, пока не убеждаюсь, что у кочевников больше не осталось укрытия.
Теперь, когда пламя задалось, только и остаётся с удовольствием смотреть на искры, поднимающиеся в ночное небо.
— Так их! — орёт кто-то.
— Бид шатаж байна! — доносятся изнутри голоса татар.
— Гарах хэрэгтэй!
— Тэд биднийг буудах болно!
— Готовьтесь! — раздаётся громкий приказ Егеря. — Луки вперёд!
Бедолаги, запертые в горящих домах, сейчас пытаются решить, что хуже: сгореть внутри или выбежать наружу и попытаться прорваться в лес, чтобы почти наверняка словить стрелу и копьё. Выбор не из лучших. Чем больше разгорается дом, тем меньше остаётся у них времени, чтобы подумать. Дым валит из окон, людям внутри приходится приседать к полу, чтобы не задохнуться.
Наконец, один из кочевников выбегает через дверь и сломя голову несётся в случайном направлении. К его несчастью, мы оцепили дома со всех сторон, поэтому так просто прошмыгнуть мимо ряда людей не получится. Сразу несколько стрел вонзаются ему в грудь, в бока, в ноги. После каждой он всё больше замедляется, пока не доходит до одного из наших воинов. В этот момент он, едва стоящий прямо, получает копьём в живот.
Следом за первым выскакивают ещё несколько, у одного из них горит спина. Все они ловят стрелы и падают, не сумев спасти свои жизни.
— Одоо! — кричат из крайнего левого дома.
Этому голосу вторят остальные, и вскоре крик раздаётся из каждой двери и окна.
— Одоо!
Словно по команде кочевники выбегают из своих домов, кашляющие, дымящиеся. Прямо на ходу они выстраиваются в небольшую ударную группу с целью прорваться наружу, прочь из деревни. К сожалению, именно этого мы и ждали: наши воины посылают в них стрелу за стрелой. По собравшейся в одном месте кучке людей это делать даже легче.
Чтобы воспрепятствовать их побегу, я заимствую силу одного из кочевников: умение заставлять других людей рыдать. Уж не знаю, зачем ему понадобилась эта сила, когда другие люди получали свои. Может, любил повредничать в детстве, пускать слёзы друзьям. Может, хотел заставить чёрствого человека из окружения почувствовать хоть что-то.
У него она жёлтой ступени, а во мне сразу становится синей. Все бегущие татары тут же начинают заливаться слезами прямо во время бега. Их глаза увлажняются, мешают смотреть нормально. Из-за этого они
— Урагша! — кричит один из татар, командир, скорее всего. — Битгий анхаар!
Одна из стрел тут же попадает ему в горло.
Остальные кочевники бегут дальше, но теперь они делают это в разнобой, да ещё и слишком медленно из-за торчащих стрел.
Когда стрела вонзается в тело, она доставляет такую адскую боль, что любое движение даётся с трудом. Сражаться, если торчит из живота, невозможно. Бежать — очень трудно и больно. Это получается только у тех, кто от страха почти потерял рассудок: они меньше чувствуют боль, поэтому могут пробежать даже с несколькими стрелами в теле.
Люди перед нами находятся в трезвом рассудке… или почти в трезвом. Они идут всё дальше, получают всё больше стрел. К тому моменту, когда оставшиеся на ногах доходят до оцепления, их остаётся всего шестеро. Все они изнывают от боли, истекают кровью и слезами, кашляют, дымятся. Люди всё ещё надеются выйти отсюда, оказаться далеко-далеко, в безопасном месте. Их надежда меркнет с каждым шагом, с каждой упавшей каплей крови.
Наши воины всех их закалывают копьями. В живых не остаётся никого.
На некоторое время в деревне становится тихо, только пламя горящих домов раздаётся в ночи. Короткая битва завершилась так же быстро, как и началась. Только множество тел остались лежать разбросанными по траве.
— Да! — вдруг, кто-то кричит над ухом.
— Так их!
Уставшие, грязные, натерпевшиеся от жизни в лесу, наши воины принимаются оглушительно радоваться этой победе. Мы не потеряли ни одного человека, в то время как три десятка татар больше нет.
Мы победили, а они проиграли.
Не то, чтобы в этой победе были сомнения хоть у кого-то: численный перевес, местность, внезапность — всё было на нашей стороне. Наши воины долгие ночи проводили в землянках рядом с чудищами, питались холодной едой, давно не видели родственников и не известно, увидят ли их вновь, поэтому даже маленькие победы сильно поднимают боевой дух. Показывают, что мы сражаемся не зря.
— Отступаем! — безжизненным голосом произносит Егерь.
Люди поднимают свои копья, вырезают из тел застрявшие стрелы с наконечниками. Всё под восторженные возгласы и смех. Некоторых из них до сих пор трясёт от напряжения, которое не проходит даже после завершения битвы.
Светозара, весь бой простоявшая сзади на окраине леса, подходит сзади.
— Ты не ранен? — спрашивает девушка.
— Всё нормально, — говорю. — Почти весь бой я простоял в стороне. Не уверен, что меня вообще увидели в этой темноте.
— Проверь, нет ли нигде ран.
— Всё нормально, честно.
— У тебя очень бледный вид, будто половину крови потерял.
— Я просто не люблю смотреть на мертвецов. Что-то неправильное в этом есть. Не знаю что.
Светозара всё равно обходит меня со всех сторон, чтобы убедиться, нет ли нигде торчащей стрелы ли ранения, которое я не заметил.