Сталки. Лес
Шрифт:
— Вспомнил? Рассказывай, — потребовал Лас.
И Плющ, пересилив себя, рассказал.
После того, как он ушёл с охоты, он заглянул к себе — мать не обрадовало его плохое настроение и односложные ответы на вопросы, да и сам Плющ не хотел никого видеть, — а потом ему пришла в голову одна мысль. Тогда он не задумался о возможных последствиях — а стоило бы. Он пошёл в пустой дом, оставшийся от семьи Стана, отыскал там кое-какие недопитые запасы самогона и, чтобы на время избавиться от расстройства, принялся тихонько, в одиночку пьянствовать. Выпил,
— Да уж, ничего себе подвиги… — хмыкнул Лас. — Велку Крузу дверь хотел испоганить — за то, что накричал сгоряча?
Плющ виновато кивнул.
— И что же ты там написал? И чем?
— Всякие… нехорошие вещи, — ответил юный сталкер. — Печной сажей.
— М-да… Завтра наверняка поднимется буча… — стал думать вслух Лас. — Так как у тебя есть повод для такого поступка, ты станешь главным подозреваемым. Да и мне несладко будет: я же, когда ты, весь из себя обиженный, пошёл в деревню, — сцепился с велком, стал доказывать ему, что ты не виноват и такое на охоте — особенно одной из первых — может случиться с каждым… короче, я ему врезал. В ответ.
— Дела-а… — протянул Плющ. По голосу было понятно, что ему сейчас не очень хорошо — как морально, так и физически. — Как же мне…
Не договорив, он вдруг вскочил и кинулся наружу. По звукам, через мгновение донёсшимся до Ласа, тот понял, что Плюща рвёт. А чего, не надо было пить…
Вскоре юноша вернулся в дом друга и тяжело опустился на пол.
— Как же, к Первосталку, спать хочется… — пробормотал он.
— Подождёшь, — отрезал Лас. — Нам надо придумать, что теперь делать. Ты облажался на охоте и дважды оскорбил велка (если что, надпись тоже считается), я — вообще дал ему в глаз… Нас завтра начнут живьём есть. Прямо с утра.
— Уходить надо, — вдруг сказал Плющ. Взглянул на Ласа: — Уходить в твой долбаный поход к Трубе. Это же несколько дней будет, да? Всё малость поуляжется, мы уже сможем рассчитывать на некоторое снисхождение… а если твоя штуковина окажется не пустышкой, то нас могут и вовсе простить. Только спать ужасно хочется… хотя бы полночи…
— Нет, — отчеканил Лас. — Мы не можем ждать, пока станет поздно и к нам будет применено нечто неприятное. Наше спасение — в том, чтобы по-быстрому отсюда свалить. Подрыхнуть мы и в пути можем. Ой, а Ксюня! Как же я про неё-то забыл!..
— А что, у неё тоже есть причины удрать из деревни? — язвительно спросил Плющ. — Старика, что ли, грязью облила?..
— Нет. Тут всё пострашнее… — Лас поколебался несколько мгновений, решая, стоит ли посвящать Плюща в то, что до этого вечера было маленькой тайной, о которой знали всего двое… и сказал: — Понимаешь, у нас с ней… было.
— Что — было?.. — непонимающе спросил Плющ, у которого голова после почти полного кувшина перегонки отказывалась работать по назначению в полную силу, но вскоре до него дошло. — Что, правда? Всё — было?
— Да. Причём — несколько раз.
— Тогда по-любому надо валить, — сказал Плющ. — И как можно дальше… Надо еды взять, воды про запас… и оружие. У Трубы без оружия делать нечего…
— И вредомер, — добавил Лас, доставая из единственного тайника в доме мудрёное устройство, непрерывно постукивающее с умеренной интенсивностью.
— И это тоже… Так, я сейчас всё устрою… — Плющ поднялся на ноги. — Давай флягу, а сам иди зови Ксюню.
— Надеюсь, её ещё не убили… — пробормотал Лас, направляясь к выходу.
Оказался снаружи — и бегом понёсся к дому Ксюни.
* * *
…Ксюня некоторое время боялась войти в дом, не желая даже думать, что её там ожидает, но потом всё же пересилила себя, потянула на себя дверь, открывшуюся с лёгким скрипом, и безмолвной тенью проскользнула в помещение.
— Это ты, Ксюня? — тут же раздался резкий голос Старка, в котором отчётливо слышались холодная ярость, ненависть и лёгкое безумие. — Нам с тобой надо кое о чём потолковать.
У сталочки внутри всё сжалось, но она не подала виду (хотя… в таком мраке Старик всё равно не смог бы её разглядеть), что боится. Решив сделать всё необходимое побыстрее, пока есть возможность, Ксюня, ничего не отвечая своему прародителю, прошла к печке, нашарила за ней горшок с отваром — почти полный: вчера только варила… — и, стараясь быть как можно тише, отпила три глотка — необходимую дозу.
Вдруг её сзади схватили за волосы, она испуганно вскрикнула, роняя горшок. Жидкость с ощутимым запахом трав разлилась по полу.
— Ты что, оглохла?! — крикнул ей в ухо Старик. — Не хочешь говорить со мной?.. Ну конечно: сначала сои дела мутим, а как время отвечать приходит, так нет же — бегаем! Ты где только что была, соплячка, а?!
— У Ласа… — обречённо ответила Ксюня, понимая, что отпираться уже бессмысленно.
— Да как… да как он посмел тебя втянуть в свои игры?! И ты тоже ну о-очень хороша: взяла и не смогла отказаться!..
— Я люблю его, — едва слышно сказала сталочка.
— Что?!!! Да как ты посмела?!.. Да как тебе только в голову могло это прийти?!.. Тебе ещё нет шестнадцати — какая тут, к Первосталку, любовь?!!! Как ты могла спутаться с этим выскочкой?.. Ты понимаешь, что, как только об этом пронюхают велки, вас обоих выпнут из деревни коленом под зад! До старости жить в лесу хочешь?!..
— Лучше уж в лесу, чем с тобой, — прошептала девушка.
— Что?!!! А ну заткнись!.. — сорвавшись на фальцет, провизжал Старик и рукой, которой зажимал волосы праправнучки, с силой толкнул её в затылок.