Сталинъюгенд
Шрифт:
– Лаврентий… ты знаешь, что товарищ Сталин ничего не забывает. Он ждёт. Это Я уже начал думать, что вы потеряли интерес к «делу».
Услышав порицание, прозвучавшее как высшая похвала, Берия подхватил не лету:
– Коба! Мы действовали строго по твоим указаниям. Следствие провело огромную работу. И абсолютно тихо. Допрошены десятки людей, собрана масса информации, подготовлены пять томов уголовного дела с нашими комментариями… На первый взгляд может показаться, что всё это результат, хотя и плохо пахнущих, но мальчишеских проделок. Нет прямых свидетельств, что обвиняемых что-то связывало с фашистской идеологией или открытой антисоветской деятельностью. Нет доказательств, что ими руководил кто-то из взрослых… Но это только на первый взгляд. Я глубоко убеждён, что мы не имеем права не считаться с теоретической возможностью того,
Закончив давно выношенный монолог, Лаврентий Павлович ждал реакции Сталина на наживку. Он почти не сомневался, что предложенный план будет одобрен. Дальше всё становилось делом техники, однако Вождь в какой уже раз доказал, что просчитать заранее его шаги не дано никому, даже, казалось бы, так хорошо изучившему его Берии.
– Это правильно, что ты не спишь. Конечно, необходимо проверять все варианты. Тем более в таком серьёзном и неприятном вопросе. Но спешить не надо. Одна голова хороша, а две лучше… Сейчас пришло время. Дай мне дело. Я посмотрю его. А потом вернёмся к плану мероприятий.
Лаврентий Павлович вышел расстроенным – так благоприятно начавшийся разговор обернулся пока ничем, но оберчекист решил, что впустую эта беседа не пройдёт. Он прекрасно знал, до какой степени прожорлив окопавшийся в Сталине червь сомнения.
Параллельно Хозяин затребовал из прокуратуры заключение Шейнина.
* * *
На следующий день, вечером 21 июля, закончив приём посетителей и работу с наиболее важными документами, Сталин придвинул к себе, как бы на закуску, «Уголовное дело № 17371/43-ОВ». Взяв лежавшую поверх томов докладную записку Влодзимирского с комментариями Меркулова, он углубился в чтение.
Как и всё в жизни, Вождь делал это обстоятельно. После ознакомления с запиской, он открыл «дело» и начал изучать расшифровку дневников Шахурина. И чем дальше читал, тем интереснее ему становилось. Он никак не ожидал, что в голове пятнадцатилетнего парня могло так хорошо сформироваться непреодолимое стремление к власти – к абсолютной власти. Он вспомнил себя в юности и признал, что подобные мысли пришли к нему позже – было другое время и другие обстоятельства. Конечно, Шахурин ещё мечтал только о самой власти, не задаваясь особенно вопросом, для чего эта власть нужна кроме удовлетворения собственных амбиций. Но то, что он грезил о мировом господстве и что судьбой других людей школьник пренебрегал, делало парня перспективным.
«…Хочу того или нет, но я смертен. Рано или поздно, гигантский состав под названием Советский Союз попадёт в другие руки». – Даже мысль о том, что весь титанический труд его жизни пойдёт прахом, вызвала озноб.
Не в первый уже раз Сталин задумывался о смене. Это был больной и почти неразрешимый вопрос. Он прекрасно понимал, что когда-то тема преемника станет сверхактуальной. Но каждый раз, вспоминая об этом, успокаивал себя, что ещё рано, что время не пришло. Вот и сейчас захотелось отбросить эти мысли, но они не уходили.
«… Всякая попытка подготовить достойного преемника неизбежно приведёт к несовместимым противоречиям. Чтобы строить Государство, мне нужны подконтрольные, трусливые и полностью управляемые исполнители… Двадцать лет я потратил на создание такого окружения. Пришлось расчищать Авгиевы конюшни. Сколько жидо-большевистских вождишек, сколько заносчивых и возомнивших о себе людишек пришлось устранить! И ведь всё это делалось параллельно с самим строительством Государства!… Кто бы ещё за пятнадцать лет мог возвести на развалинах царской России такого исполина? НИКТО и НИКОГДА! Кто после войны будет определять судьбу мира?… Советский Союз и паршивая Америка. Другими можно пренебречь. А на кого оставить страну потом?… Вокруг – одни механические исполнители. Только Лаврентий имеет кое-какие задатки творца, но он до моей смерти не доживёт. Его тоже придётся со временем убрать. Иначе он расправится
Он снова вернулся мыслями к уголовному делу. Открыв ящик стола, достал конверт и вынул из него письмо Софьи Шахуриной.
Дорогой Иосиф Виссарионович!
Я обращаюсь к Вам, как к Последней Инстанции, где надеюсь найти справедливость.
В нашей семье произошло страшное несчастье: мой сын, ученик седьмого класса 175-й школы, Володя Шахурин, получил от своего приятеля Вано Микояна пистолет и застрелил из него одноклассницу Нину Уманскую, а потом покончил с собой.
Конечно, сын совершил непоправимый поступок. Он был ещё совсем несмышлёным мальчиком и не отдавал отчёта в своих действиях. По-видимому, причины, толкнувшие его на такой необдуманный шаг, вызваны характером. Он сильно увлёкся Ниной Уманской и обладал неустойчивой нервной системой.
Но я глубоко убеждена, что на его действия повлияли и внешние причины.
Их две. Во-первых, поведение Вано Микояна, спровоцировавшего действия сына путём передачи в его руки оружия. Во-вторых, поведение Володиных одноклассников, которые своим отношением к моему сыну вызывали в нём желание совершить какой-то неординарный поступок.
Я думаю, что многое станет ясно из прочтения дневников сына, изъятых у нас при обыске.
Дорогой Товарищ Сталин! Пожалуйста, помогите разобраться в этой ситуации и организовать тщательное расследование причастности одноклассников моего сына к его гибели. Заранее благодарю, дорогой Иосиф Виссарионович, за то, что Вы нашли время ознакомиться с моей просьбой.
Ваша Софья Шахурина
Естественно, Сталин видел всю нелогичность аргументов убитой горем женщины, но письмо кричало и требовало расследования, и становилось, таким образом, лишним аргументом это расследование провести – провести очень тщательно.
«Кашу маслом не испортишь», – решил «шеф-повар» и приложил письмо Софьи Мироновны к уголовному делу.
Закипало раздражение:
«Конечно, содеянное этими малолетними вероотступниками требует самого сурового наказания. Что произойдёт в умах миллионов трудящихся, если в семьях самых обласканных им руководителей вызревают такие гниды… Ладно бы играли просто «в вождя». Нельзя запретить ярким людям стремиться в лидеры. Только необходимо этот процесс контролировать и направлять… Дети должны брать пример с меня и помнить, что Вождь у них только один… и имя ему – не "Шахурин". Но чтобы играли в "Четвёртый Рейх"!… Такое надо выжигать калёным железом. Даже если окажется, что это было только игрой, наказать придётся».
Сталин плотно набил трубку табаком. Чиркнув спичкой, неспешно прикурил и затянулся. Злость немного отпустила. Вождь отметил, что, думая об остальных школьниках, он совсем не так великодушен к их поступкам, как к мыслям погибшего Володи Шахурина.
«…Хорошо, накажем всё равно. Но от принятого раньше решения отступаться не станем. Следствие Меркулов проведет, выполнив мою инструкцию – при соблюдении УПК».
Злость снова начала давить.
«…Этот Уголовно-процессуальный кодекс… эта сброшюрованная стопка подтирочной бумаги, которой мы не придавали никакого практического значения… которую расценивали так же, как свою "демократическую Конституцию" или свой карманный Верховный Совет – не более, чем необходимый атрибут "демократического Советского Государства", выставленный перед надоедливым западным "общественным мнением", всякими там Лионами Фейхтвангерами, да Андре Жидами… И вот обстоятельства поворачиваются в таком направлении, что на определённом этапе это мнение придётся признать не всегда верным! Надо указать ведомству на площади Дзержинского творчески относиться к этому документу. Они обязаны уметь правильно его читать… в зависимости от обстановки».