Сталь

Саммер Катя

Трижды черт бы ее!

— Я не отдам передачу.

Она не может ее просто забрать, такие решения согласовываются с высшим руководством, а я бы уже знала… ведь знала бы?

— Значит, к понедельнику предоставишь десятиминутный блок об аварийной посадке. Успеешь — проведешь эфир вместе с Лазарем, нет — можешь писать заявление.

Вот же сука!

Махнув затянутым на макушке хвостом, как у коровы, она отворачивается и начинает рассказывать о других изменениях в расписании, а я чувствую на себе взгляды — все ждут моей реакции, которую

я глотаю вместе с ненавистью к ней.

— Может, хватит бодаться? — дернув за рукав, Женя шепчет на ухо мне. — Она в любом случае победит, потому что ты под ней. Веди себя осторожнее. Она же спит и видит, чтобы найти повод избавиться от тебя.

— Не дождется! — приглушенно рычу я, пытаясь сложить в голове хоть какой-то план, и заранее осознаю, насколько он безнадежен.

Итак, с Лазарем я разберусь потом — этого тупицу обыграть нет так уж сложно, он сам себе яму выроет. Сейчас бы придумать, как успеть записать ролик в короткий срок и без материала.

— Что собираешься делать? — спрашивает Женя, потому что искренне за меня переживает, и я вымученно улыбаюсь ему. Устало выдыхаю и прикрываю глаза, понимая, что придется.

Придется снова звонить Егору и на этот раз дождаться ответа.

Он — мой единственный шанс.

Глава 6

Егор

Юля Паршута — Останешься

А мысли, оказывается, охренеть как материальны. Захотел утром подстричься — теперь будет такая возможность, учитывая, что летать мне до завершения расследования точно не придется. Недели три минимум, и это лишь навскидку.

За пять лет летной работы у меня случались инциденты, но подобного масштаба — никогда. Продираясь через гребаные заросли метра три в высоту, я внимательно осматриваю самолет и фиксирую в голове повреждения без эмоций, которые сейчас неуместны. Все потом. Сейчас важнее задымление в оторванном правом двигателе и растекшееся вокруг самолета топливное пятно — нужно сообщить об этом немедленно.

Я забираюсь по распластанному на земле надувному трапу обратно в салон и хлопаю по плечу парня-бортпроводника, имени которого не помню. Тот приятно удивил меня, что бывает нечасто: пока старшая билась в истерике, начал эвакуацию по моей команде и направил пассажиров подальше от самолета, уложившись в установленное время.

— Ты молодец. Пострадавшие есть?

— Нет вроде бы. Серьезно точно никто не ранен — все ушли своим ходом, живые и здоровые. Так что молодец — это вы.

Я ухмыляюсь дерзкой молодости: пацан-то совсем зеленый, но при этом со стержнем, сильный духом. Надо глянуть бы в задании на полет, как его зовут — таких ребят нужно знать в лицо.

— Ладно, забирай девочек и вперед, мы — за вами. И пересчитайте всех пассажиров, чтобы…

— Принято, — понимает меня с полуслова, — аптечки возьму и пойдем.

Когда спустя минуту парнишка вместе с двумя бортпроводницами

скрывается через хвостовые двери в зелени, я замираю в проходе самолета еще на пару мгновений. Смотрю вдаль поверх зелени и с трудом осознаю, что метрах в трехсот начинается дорога, за ней — промышленные сооружения. Всем нам чертовски повезло, и мне в первую очередь. Если бы условия были другими… даже думать об этом не хочу.

Вернувшись в кабину, я сразу же связываюсь с диспетчером — сообщить о том, что жертв нет.

— Все пассажиры и бортпроводники эвакуированы, вы нашли наше местоположение? Мы включили радиомаяк.

— Аварийные службы оповещены и уже на подходе. Укажите ваши точные координаты для минимизации времени поиска, — трещит в наушниках бесстрастный голос.

Мы передаем все данные, собираем документы, а перед тем как покинуть борт, я с грустной тоской глажу перепачканный влажным черноземом фюзеляж самолета, который сослужил отличную службу.

— Т-товарищ командир, — запинаясь, обращается ко мне Олег, а я молча жду продолжения, — нам придется писать объяснительные и… насчет шасси…

— А что с ними?

— Ну мне писать, как было, или…

— Пиши правду. Самописцы все равно вскроют.

Когда мы добираемся до автострады, я не успеваю почувствовать радость от того, что все сто четыре пассажира пребывают в полном здравии, не ранены — за исключением мелких царапин и легких вывихов — и аплодируют нам. Мне не удается даже дух перевести, потому что появляется первая пожарная бригада, за ней — комбайны, которые скашивают поле для удобства работы спасателей. Пассажиров отправляют на автобусах в аэропорт, следом разворачивают оперативный штаб. Моего присутствия требуют одновременно в разных местах, и я готовлюсь разорваться, блть.

Через час или два — я их даже не замечаю — на месте уже работают бесконечные комиссии, группы, транспортная прокуратура и следственный комитет. После прибытия важных лиц с корочками, все сливается в одно большое пятно. Я не обращаю внимания на свою рассеченную бровь, пока кто-то из медперсонала не настаивает на первой помощи и не заклеивает мне лоб. Затем нас всем экипажем грузят в минивэн и везут на освидетельствование.

Ребят, к счастью, несильно мучают, а вот нам с Олегом приходится и в трубочки подышать, и в баночки поссать. Это помимо того, что обоим кровь пускают, лишь бы убедиться, что никто не пьян, не болен и не обдолбан.

Дальше в кабинете начальника по безопасности полетов все члены экипажа пишут объяснительные с пошаговыми действиями во время аварии. Собрав личные данные бортпроводников, их наконец отпускают. Нас же, торжественно отстранив от полетов, ведут на перекрестный допрос.

Полет длился всего девяносто пять гребаных секунд, а от него столько проблем!

В душной каморке три на три я сразу стягиваю галстук-удавку и в очередной раз повторяю по настойчивой просьбе все, как было: без сомнительных подробностей и предположений — только голые факты.