Среди самцов
Шрифт:
— Стало быть, это была ваша последняя встреча? — уточнила Одетта.
Джимми кивнул.
— А потом случилось что-то странное. Он вдруг снова начал мне писать длинные письма. Иногда он иллюстрировал их какими-то безумными карикатурами, а иногда я находил на их страницах стихи или даже поэмы. Я получал его письма регулярно раз в неделю — и так на протяжении пяти лет. Когда же очередное письмо от него не пришло, я сразу понял, что он умер. Мунго считает, что письма надо опубликовать — дескать, отец именно этого и добивался. Но Феликс думает иначе. В любом случае
— Насколько я понимаю, с матерью вы помирились, — сказала Одетта, удачно вплетая в разговор полученную ранее от Джимми информацию. — Вы ведь провели с ней Рождество, не так ли?
— Не скрою, мы пытаемся поладить, — кивнул Джимми. — Правда, мы с ней еще плохо друг друга знаем. Только Мунго, как мне кажется, ее понимает. Бедняга Мунго! Несчастный брак наших родителей травмировал его больше всех нас. Вы можете, конечно, сказать, что первая и главная жертва этого несчастного брака — Феликс. Дескать, отец, как мог, любил меня, мать любила Мунго, и только Феликса не любил никто. Но это не так. У Феликса особый дар привлекать к себе сердца, и его любят абсолютно все, включая полицейских. А вот Мунго этого дара лишен.
— Ну а вы? У вас есть такой дар?
— Меня любила Флоренс. Стало быть, что-то во мне ее привлекло. — Он сделал паузу. — С Флоренс я испытал то, что многим людям не дано испытать никогда.
Одетта вдруг подумала, что Джимми так и не рассказал ей, как он познакомился с Флоренс и как складывались их отношения. Другими словами, историю их любви он из своего повествования изъял полностью. Но Одетта боялась его об этом расспрашивать — уж больно несчастные были у него в этот момент глаза.
Прикончив хорошим глотком свой коктейль, она промокнула губы бумажной салфеткой и сказала:
— Это вы верно заметили. Большинству людей и впрямь не дано этого испытать.
Лицо Джимми неожиданно приобрело холодное, отстраненное выражение.
— И вам тоже. Ведь Калум вас не любит. И, насколько я понял из вашего разговора на свадьбе, родители тоже не больно-то вас любили.
Одетта напряглась, судорожно вспоминая, что дурного о родителях она наговорила Джимми, но так ничего и не вспомнила.
— Если я что-то такое о родителях и сказала, то поступила дурно. Они любят меня, хотя и на свой лад.
— А Калум? Калум вас любит?
— Нет, Калум меня не любит, — тут она невесело рассмеялась. — Если бы любил — сидел бы сейчас здесь вместо вас.
Бывают совпадения такого странного, почти мистического свойства, что случаются в течение жизни всего раз или два. Но все-таки случаются.
Едва она произнесла фразу, в дверь неожиданно позвонили.
27
Меньше всего Калум ожидал застать у Одетты Джимми.
— Еще раз ее обидишь, будешь иметь дело со мной. Понял?
Потом он большими шагами прошел к двери, сорвал с вешалки пальто и, не сказав больше ни слова, ушел в ночь.
Калум одернул пиджак и прошел в гостиную.
Одетта стояла в центре пустой квартиры, слегка покачиваясь на нетвердых уже ногах. Она ничего не ела, а только пила и теперь находилась основательно подшофе. В зыбком свете камина она казалась какой-то особенно красивой и хрупкой, почти не от мира сего.
— Куда это он ушел, хотела бы я знать? — спросила она заплетающимся языком, сделав шажок в сторону, чтобы сохранить равновесие.
Хотя стычка с Джимми потрясла Калума в буквальном, а не переносном смысле, он не мог не заметить, что его компаньонка крепко накачалась спиртным.
— Сегодня он мне заявил, что у него появилось стойкое желание как можно больше времени проводить с семьей, — сказал Калум, поставив на мраморный выступ, на котором раньше располагался телефон, свой черный кейс.
— Ты похож на агента похоронной конторы или разъездного торговца, — хихикнула Одетта, намекая на его черный костюм и кейс. — Так что не вздумай сказать, будто пришел для того, чтобы купить по сходной цене мою душу. На черта ты явно не тянешь.
Калум проигнорировал ее язвительное замечание, подошел к камину и, увидев стоявшую на полу бутылку виски, поднял ее, убедился, что она пуста, и поставил на место.
Одетта, наблюдавшая за его манипуляциями, пробормотала:
— На кухне еще есть.
Калум включил на кухне свет. Загорелись галогеновые лампы, осветив выстроившиеся на подоконнике и на полу разнокалиберные бутылки с яркими этикетками. Калум с минуту подумал и выбрал виски для себя и персиковый шнапс для Одетты.
— Честно говоря, на такое количество посетителей я не рассчитывала, — сказала Одетта. — Но так всегда бывает, когда задумаешь провести вечерок в уединении, гости являются словно по волшебству.
— Думаю, нам пришло время серьезно поговорить, — сказал Калум, возвращаясь с бутылками и стаканами к камину.
— Поговорить? — повторила Одетта, резко к нему поворачиваясь и едва при этом не падая. — Черт бы тебя побрал, Калум! Ты меня разорил, а теперь явился ко мне, чтобы об этом поболтать? Вот это номер!
Хотя она отказалась идти на вечер к Лидии, где было много гостей, света и шампанского, вечер у нее все-таки состоялся. Да такой, какого она себе и представить не могла. Жаль только, что на ней не было соответствующего случаю платья, а на лице — макияжа.
— В принципе, мне при твоем появлении следовало схватить какой-нибудь тяжелый предмет и огреть тебя по голове. Но я, увы, не могу этого сделать. Во-первых, это дурной тон, а во-вторых, у меня по твоей милости вообще ничего не осталось — ни тяжелых предметов, ни легких. Нет, в самом деле, неужели ты не понимаешь, что со мной сделал?