Спроси у зеркала

Туринская Татьяна

Подскочила с постели, словно забыв о наготе, прижалась к нему, уже одетому в пиджак:

— Валерочка, миленький! Перестань, я прошу тебя! Ты можешь сколько угодно ругаться, сколько угодно пугать меня своей строгостью, унижать меня. Но я-то знаю, что ты меня все равно любишь. Ведь любишь, правда?! Ведь ты не можешь меня не любить, я знаю, не можешь. Иначе разве ты приходил бы ко мне каждый день? Все наши с тобой четырнадцать лет, изо дня в день? И не прикрывайся женой — если бы ты ее любил, ты забыл бы обо мне уже давным-давно. Но ты после свадьбы только в лучшую сторону изменился, только чаще стал приходить. Стало быть, какая бы она замечательная ни была, а дать тебе того, что даю я, она не может. Значит, я лучше! Не с нею

ты вечера проводишь, а со мной! Я не знаю, зачем ты на ней женился, не моего это ума дело. Может, карьера твоя от этого зависела, а может, на спор — от тебя ведь можно чего угодно ожидать. Да только любишь ты меня, миленький, меня, а не свою законную женушку. Не знаю, как ты ей объясняешь свои поздние возвращения домой. Да только или она у тебя холодная расчетливая стерва, которая только делает вид, что верит мужу-гулёне, или же дура последняя!

Ответом ей была звонкая оплеуха. Кристина застыла удивленно, перестала дышать, только смотрела на Дидковского каким-то страшным взглядом. Тот испугался:

— Эй, ты чего?

Кристина по-прежнему молчала, вытаращив на него глаза, и не дышала. Валерий схватил ее за голые плечи и начал трясти:

— Эй! Эй-эй-эй, Кристина!

Дабы привести любовницу в чувство, ему довелось еще несколько раз ударить ее по лицу, правда, уже не так сильно, как в первый. Наконец, столбняк у Кристины прошел, она вздохнула с придыханием, с каким-то утробным звуком, словно захлебнулась воздухом, после этого задышала часто-часто. Дидковский брезгливо толкнул ее на кровать.

— Истеричка! Это что-то новенькое. Только запомни, дорогая моя: моя жена — это моя жена, жена, поняла?! А ты наложница. А что есть наложница — не мне тебе объяснять. И не надо путать значение этих слов. Даже если я прихожу к тебе каждый вечер, это еще не повод для подобных выводов. И к тебе я прихожу именно как к наложнице, готовой удовлетворить любую мою прихоть. А к ней я иду, как к жене, домой. Поняла? Вот и вся разница между вами — она уважаемая женщина и любимая жена, а ты наложница, существо, созданное для плотских утех. Вот и знай свое место, тень! Еще раз услышу подобное — вылетишь не только из квартиры, вообще из Москвы. Давно в своем Воронеже не была? Я тебе устрою экскурсию, а то и вообще на ПМЖ туда отправлю!

— Не отправишь, — злорадным шепотом ответила Кристина. — Никуда ты меня теперь не отправишь!

Дидковский хмыкнул. Не столько удивленно, сколько насмешливо:

— Интересно! И откуда же такая уверенность?

— Если бы ты мог без меня обойтись — уже давным-давно забыл бы ко мне дороженьку. А ты ходишь. Как на работу ходишь. Только без выходных — ты ведь даже в выходные находишь возможность забежать ко мне на часок-другой. Стало быть, нужна я тебе, нужна. Пусть в качестве наложницы, но без меня ты жизни своей не представляешь. Я за эти годы стала частью тебя, дорогой. Ты без меня задохнешься, миленький. Так что не грозись, не напугаешь. Никуда ты меня не отправишь, никуда! А тем более теперь.

Валерий занервничал. Что это с ней? Что эта дрянь себе позволяет?!

— А почему же это теперь тем более? Ты намекаешь, что сегодня все изменилось? Раз посмела открыть рот, посмела со мной спорить — теперь всегда будешь высказывать свое мнение, которое здесь ровным счетом никого не интересует? Ошибаешься, крошка, ах, как ты ошибаешься! Еще раз позволишь себе подобное — и на практике проверишь, нужна ты мне или нет. И без тебя Москва шалавами кишит…

— Москва-то, может, и кишит, — перебила его Кристина. — Очень даже верю. И верю, что ты относишься ко мне, как к шалаве — очень даже верю, ты ведь не устаешь демонстрировать мне это при каждом посещении. Но теперь все изменится. Потому что твоя драгоценная супруга зря свой хлебушек ест. Потому что не она, а я тебе ребеночка рожу. Понял?! Вот куда твои денежки в последнее время улетучиваются! На хорошее питание да на медицинское обследование. Дабы

ребеночек родился здоровеньким.

— Что? — задохнулся от возмущения Дидковский. — Что?!! Какой еще ребеночек?! Я тебе устрою ребеночка! Я тебе миллион раз говорил — предохраняйся. Говорил?

— Говорил, — с готовностью подтвердила Кристина. — Говорил. Ну и что это меняет? Я беременна, нравится тебе это или нет. Лично мне так очень нравится!

— Меня меньше всего волнует, что тебе нравится. Я сказал — никаких детей! А дальше сама знаешь, что делать. Деньги привезу завтра, а с проблемами разбирайся сама. Поняла? Я не знаю, как это там у вас делается, но как-то ведь люди избавляются от нежеланных детей. Вот и ты пойдешь проторенной дорожкой. Если, конечно, хочешь остаться при мне.

— О, да, — ехидно подтвердила Кристина. — Я непременно останусь, но не при тебе, а с тобой, непременно! Можешь даже не сомневаться! Только вместе с ребенком. Потому что аборт делать уже поздно — двадцать две недели. А аборты допускаются только до двенадцати, чтоб ты знал!

Все эти недели, хоть двенадцать, хоть двадцать две, были для Дидковского пустым звуком — уж в чем, в чем, а в беременностях он разбирался меньше всего на свете.

— А я сказал — никаких детей! Без моего ведома забеременела — сама и избавляйся. С деньгами помогу.

И, мгновение подумав, тихо, очень тихо, угрожающе добавил:

— Я не шучу…

Кристина вскинулась:

— Я тоже! И если я говорю: 'Ребенок будет', значит, он будет! Ты, Валерочка, никогда не задумывался о том, что я несколько старше тебя? Да, тебе тридцать, а для мужика тридцать лет — сущая молодость, вся жизнь впереди. А мне, к твоему сведению, тридцать четыре! И я, между прочим, женщина! И если я не рожу сейчас, то я вообще никогда не рожу! А ты хотя бы представляешь себе, что такое женщина? Если, конечно, это настоящая женщина, а не твоя замороженная царевна-лягушка. Значит, главное ее предназначение в жизни — дать жизнь другому существу, родить и выкормить, воспитать. Или ты думал, женщины созданы сугубо для того, чтобы дарить сексуальное удовольствие мужикам? О, как это по-мужски! Нет, милый мой, нет! Даже если ты меня бросишь — я все равно рожу этого ребенка! Только ты меня не бросишь. Не сможешь. Больше того — разведешься со своей идеальной женщиной и женишься на мне. Хватит, я терпела четырнадцать лет! Пришло мое время! И я хочу, чтобы наш ребенок родился в законном браке, дабы тебе впоследствии не пришлось усыновлять собственного ребенка!

Дидковский молча прошел в прихожую, обулся и уже практически в дверях вместо прощания крикнул:

— Я все сказал. Решай сама, — и покинул уютное гнездышко на Таллиннской улице.

Кристина беспомощно расплакалась.

Домой Дидковский приехал, как обычно, поздно. Лариса уже лежала в постели и по обыкновению читала. Увидев супруга на пороге спальни, ласково улыбнулась:

— Привет! У тебя все в порядке?

— Да, конечно, — устало ответил Валера и прошел в ванную комнату.

Присел на край ванны, распустил галстук, намотал на ладонь. Размотал. Снова намотал. Господи, ну к чему все эти проблемы, ведь все было так хорошо! А теперь? Что ему делать теперь?! Если уж Кристина позволила себе так говорить с ним, видимо, уже приняла окончательное решение. А он что же, выходит, даже права голоса не имеет? Да что она себе позволяет, дрянь такая?!

А вдруг и правда уедет в свой Воронеж? Что тогда? Конечно, теперь, в тридцать лет, он уже не так нуждался в ее услугах, как будучи шестнадцатилетним мальчишкой. Да зачем она ему вообще нужна?! Ведь у него же есть Ларочка! Это что же, выходит, он, как последний осел, все эти семь лет таскался к Кристине сугубо по привычке?! Без особой нужды, без желания — просто по банальной привычке?! И все? Все? В таком случае — пусть себе уматывает в Воронеж, и дело с концом. Что он, не проживет без ее услуг, что ли? А проживет?