Спасти Москву
Шрифт:
Размышляя, как бы упростить конструкцию, Булыцкий целыми днями маялся, не находя себе покоя, уходя из монастыря иной раз поутру, а возвращаясь, уже когда солнце начинало заваливаться за верхушки голых деревьев. Неделя, одна, другая, но ничего не выходило. Консультации с Милованом тоже ни к чему хорошему не приводили; тот все больше советовал бросить занятие это хоть на время, а там, глядишь, что-то путное и придумается. Или вообще о чем-нибудь другом подумать. «Вон ведь безделушки какие получаются!» – имея в виду неказистые счеты, что сладил гость для упрощения жизни Тимохи. Понравились они и Миловану, и в свободное от сует и молитв время тот с удовольствием
– Да какие безделушки?! – вспылил пенсионер. – Вам все, что бы ни сделать – либо потеха, либо безделушка! Вам дело говорю, а никому и горя нет! Посмотрю, как по осени у меня запоете! – в сердцах сплюнул он и с силой толкнул дверь, собираясь на улицу, но тут же остановился. На улице плотной стеной валил снег. Такой, что все уже оказалось укрытым толстым-толстым слоем пушистого одеяла такой плотности, что даже дверь распахнулась с большим трудом. Чертыхнувшись, пенсионер вытряхнул из рюкзака забытый всеми зонт и, под насмешки Милована, вышел наружу. Щелкнул механизм, и над Николаем Сергеевичем распахнулся черный купол.
– Ну-ка, чужеродец, покажи вещичку дивную, – в дверях тут же возникла косматая голова Милована.
– Тебе-то что? – огрызнулся в ответ он.
– Мне любопытство, может, простое. А может, и нет. Да покажи ты, не серчай, – примирительно протянул бородач, и Булыцкий протянул тому зонт. Тот принялся вертеть его и так и сяк, восхищенно качая головой да прищелкивая языком. – А ну-ка распахни, – попросил он, и пенсионер сложил и закрыл приспособление. – Закрой, – зачерпнув пригоршню снега, снова попросил он. – Открой, – зонтик со щелчком распахнулся, укрывая Николая Сергеевича от небольшого комочка, запущенного Милованом по навесной траектории. – Дельно, – прокашлявшись, изумился тот, но больше ничего и не сказал.
За суетами прошла зима. Дохнуло весенней свежестью, и преподаватель решил, что пора уже заняться рассадой, тем более что по приметам морозов не ожидалось. Созвав братию и достав из дальнего угла подготовленные короба, Николай Сергеевич на пару со Жданом, как следует напитав влагой бадейки для угля, принялся за дело.
Поперву землей засыпали – каленой, сдобренной золой да отходами, да песком разрыхленную предварительно. Затем Булыцкий, дрожа, словно школьник на первом своем экзамене, принялся высаживать найденные в кармане рюкзака да извлеченные из разносолов семена, попутно объясняя собравшимся вокруг схимникам, что да для чего. Те, затаив дыхание, жадно наблюдали за каждым движением преподавателя.
Вскорости все было готово. Ящики с рассадой расставлены в круг у окошка, а между ними, жарко полыхая раскаленными углями и прогревая воздух, установлена была конструкция, из ствола дерева выдолбленная да толсто землей проложенная изнутри. Так, чтобы полыхавшие в этой емкости угли не прожигали древесину. Оно бы, конечно, правильней было бы из камней выложить емкость, да где их столько найти было, посреди зимы-то?
– Вот тебе, Ждан, и дело нашли, – пришелец потрепал по плечу Ждана. – Смотри мне, не засни!
Впрочем, это уже больше для острастки было. Что бы ни поручил пареньку пенсионер, исполнялось с поражающей рьяностью и точностью, и пришелец уже ни капельки не сомневался, что тот не подведет. Тем не менее каждый день уделял время для личного осмотра своих «сельхозугодий».
И снова возобновились попытки сладить злосчастный арбалет, который словно бы назло не хотел получаться одновременно и недорогим, и надежным. Уже и всяких конструкций было перебрано
– Ты чего, чужеродец? – сплюнув мокроту, поинтересовался тот.
– Будут самострелы князю! Будут!
Уже на следующий день Булыцкий приволок торбу с собранными в деревне костями и тут же принялся за работу. Не сказать, что шедевр получался. Милован так тот вообще скривился, лишь только увидал, какое убожество выходит у товарища его. Скривился, но все же в совете не отказал дельном. Так худо-бедно, но сладили два неказистых самострела. Настолько убогих, правда, что даже терпеливый Милован не удержался и отпустил пару шуточек похабных. Впрочем, результатами остался более или менее довольный, хоть и слабее тот оказался, чем даже тот же лук. Намного. Разница только в том, что уже на десятый выстрел до этого никогда даже и лука в руках не державший Николай Сергеевич смог вести более или менее прицельную стрельбу.
– Ловко, – подумав, согласился бывший лихой. – С таким сладить можно любого обучить, – сквозь кашель прогудел тот.
На тридцатый, правда, выстрел рессора из кости не выдержала и лопнула, но ее тут же заменили на другую, и успешные занятия продолжились уже через пару минут.
– Ловко, только доспех не пробьет… Даже худой, – заключил Милован. – Разве что с коня собьет… Да и то под самой стеной если только. Ну пусть чуть подале, – сплюнув мокроту, продолжал тот, – если сверху вниз бить, но все равно: против доспеха – что комариный укус.
– Так без доспехов будет половина, – спокойно парировал Булыцкий. – А остальные – в легких.
– Чего так?
– Так сказывал же: Тохтамыш как на охоту собирать будет. Потому и налегке все соберутся, и стрел запаса большого не будет.
– Ну и что за мужи такие? Без стрел, без доспехов? Смех один!
– Зато – скорость, – отвечал пенсионер.
Ничего собеседник не ответил, лишь опять зашелся в кашле своем натужном да бороду почесал задумчиво.
Следующие недели жизни в Сергиево-Троицком монастыре ознаменовались еще одним серьезным успехом старика. Как-то ночью Ждан, не отлипавший теперь от ящиков с рассадой, растормошил Булыцкого.
– Вставай, пришелец! Вставай! Смотри! – и не сообразивший толком, что происходит, пенсионер вскочил на ноги, готовый к чему угодно: от пожара до преждевременного нашествия Тохтамыша. Уж больно суетлив был Ждан. – Давай, смотри! Да подойди же ты! – парень настойчиво волок старшего к коробам. – А почему все? Да потому, что уход! Тепло потому что да свет от угольев!
– Чего тебе? – проворчал тот, когда его чуть ли не силой ткнули в один из ящиков, в который засаживали семена маринованных помидорок… И тут же обомлел! Из-под земли, сгибаясь под тяжестью серой глины, тонюсенький и оттого такой хрупкий, пробивался первый росток! – Получилось! – расхохотался тот. – Растет же, шельма! Растет! – схватив в охапку парня, он вдруг закрутил его, словно дитя любимого цуцика.