Спасти Москву

Злотников Роман Валерьевич

– Ничего вроде, – прислушался тот к ощущениям внутренним. – Да и с кашлем легче. Не так уже вроде душит.

– Еще выпьешь?

– Да пес его знает… Боязно, – честно признался тот.

– Выпей! Оно, конечно, брюхо покрутит, да все равно не так уже, как нынче. А с кашлем попроще будет.

– Да и пес с ним, с кашлем-то! Вон сколько терпел, так и еще перемогусь.

– Ну как знаешь. Пошли тогда Сергия искать.

– Ишь и скор ты, чужеродец! Еще и проснуться не успел, а смуту наводишь.

– А чего тянуть-то? Мне к Сергию дорога. Как он не поможет, так и с Богом в путь.

– Куда тебя нелегкая несет-то?!

– К

князю Дмитрию Ивановичу в ноги кланяться.

– Нет, нет, нет, – затряс головой тот. – Не помощник я тебе тут! И не проси, чужеродец, – остановил он уже собравшегося что-то сказать товарища. – Раз животы спасли насилу, так второй раз Бог миловать и не будет!

– Так сам собирался в Москву! К кузнечным или в дружину! Иль забыл уже, а?

– Собирался, – гневно сверкнул тот очами, – да померзнуть в дороге не собирался, и Бога искушать не собирался! Отсюда до Москвы, как три раза от Калины до обители Сергия!

– Сам, значит, пойду!

– Слышь, чужеродец! – взвился Милован. – Ты греха на мою душу не взваливай!

– А ты со мной иди!

И чем бы закончилась эта перепалка – неизвестно, но в это время в дверь кельи несильно, но властно постучались.

– Милости просим к нашему шалашу, – невесело откликнулся Булыцкий. Впрочем, это уже лишним было – дверь распахнулась, и в полумрак помещения статно вошел тот самый старик. Чуть поклонившись, он сел напротив гостей; так что теперь их разделяли лишь остывающие угли очага.

– Здравия тебе, старче, – поприветствовал его Милован.

– Здравия тебе, – эхом повторил Булыцкий и, чуть помолчав, добавил: – Когда к Сергию отведешь?

– Вот что скажу я вам, – негромко, почти шепотом, отвечал тот, глядя куда-то сквозь гостей, – чудны речи ваши, да еще чуднее диковины. Не от мира сего все. Так, стало быть, от Диавола или благодать Божья. – Тот снова замолчал, и Булыцкий, потеряв терпение, уже собрался окликнуть его, да Милован, схватив за локоть, одними губами прошептал: «Старец». – Да как понять: кто вы? – говоривший в упор посмотрел сначала на Милована, а затем и на Булыцкого, и от взгляда этого пенсионера как разрядом пробило. Отпрянув назад, тот разом утихомирился и теперь, присмиревший, сидел, ежась под взглядом визитера, не смея ни отвести глаза, ни произнести ни единого слова. А тот, помолчав, продолжал: – Бог есть сердце. У кого что камень, черствое, а у кого и молитвами да послушанием очищенное. Ум обмануть можно, а сердце – нет. Да только как научиться Бога слышать? Как сердце свое от сует очистить? Молитвы смиренные – вот путь к истине. Страсти усмирив лишь, человек способен узреть Творца да голос его услышать, да и то не всякому дано. Лишь кто в молитвах усерден да прилежен. Лишь кто молитвы душой читает…. Мне тот голос единожды уже сказал, чтобы посланников с вестью худой ждал. Этой же ночью – что не лжецы вы, но те самые, кого жду я. – Замолчав, он задумался.

Видение было мне, что песец на клетку золоченую клыки скалит. Клетка хороша, ладна, да птица чудная бьется внутри. Трепещет, да слезы льются кровавые. А душегубу клеть та не под силу, так он сказами сладкими выманивать начал. И выманил уже было, так ястреб откуда ни возьмись появился да на песца того голос поднял. А тут и песцу бежать, да некуда; везде его ястреб тот настигает. – Тишина снова наполнила келью. – Ждал я вас, – вздохнув, продолжал тот. – А как пришли, проверить возжелал. Может, и не вы явились, да люди лихие. Много нынче.

– Так

и? – замерев, прошептал Николай Сергеевич.

– Вот что скажу я вам, – поднялся на ноги старик, – здесь пока поживите. Скоро князь пожалует, так я помогу вам; выслушает он вас. Поверит или нет, и я не скажу. Не от моей то воли зависит, но от вашей. Найдете, как к сердцу княжьему достучаться, так и ладно.

– А не послушает от нас если?

– Не обессудьте. Так, значит, Богу и угодно, – закончив, старик развернулся и статно вышел прочь из кельи.

– Вона как, – Милован задумчиво почесал бороду. – Так сам старец вчера нас с тобой встречал. Ишь, небылица какая!

– Ох и скор он, – проворчал в ответ пенсионер. – Послушал да тикать.

– Не суди, чужеродец, – осадил того Милован. – Я насилу в небылицы твои поверил, да кто я? Так, сошка. А за старцем – Московия православная. А как что не так, и пустобрехи мы? С кого тогда спрос, а? С нас, что ли?! Едва кто вспомнит, как звали-то нас! Нас нет, а князю в глаза смотреть потом Сергию. Сергию, а не нам.

– Прав ты, – понуро кивнул в ответ пришелец. – На плечах его ох какая ноша сейчас! Не возжелаешь!

Словно в подтверждение его слов по улице разнесся плач колокола.

– Пойдем, – поднялся на ноги бородач. – Молебен утренний.

Собравшись у небольшой церквушки, схимники молча дожидались старца; когда тот подойдет и распахнет двери, приглашая всех присоединиться к торжественной молитве. Впрочем, дверь та никогда и не закрывалась толком, так что любой желающий мог спокойно зайти внутрь в удобное ему время. Сергий ждать себя не заставил. Подошедши к двери, тот молча распахнул ее и, осенив себя крестом, вошел внутрь. Чинно перекрестившись за ним, монахи вслед за святым отцом затекли внутрь тускло освещенного свечами помещения. Потоптавшись у входа и стянув свою меховую шапку, за остальными последовал и Булыцкий.

Несмотря на все усилия прабабки, он так и не воспылал любовью к религии… Вернее, к обрядовой ее части: где там когда креститься, что и после чего говорить, кланяться, где и как в храме стоять. Нет, и атеистом не был никогда; уверен он был, что есть наверху создатель, и нет-нет да и сам втихаря молил Всевышнего о помощи. Нет-нет, но, выкроив время, заходил в храмы, крестился да «Отче наш» читал про себя. Года-то летели прочь куда-то, и все чаще тянуло внутрь. Особенно когда заканчивались службы и можно было постоять в полной тишине, слушая треск плавящегося воска да ища ответы на те или иные мучающие вопросы… Наверное, благодаря вере этой и прошел через испытания все, что на долю его выпали.

А вот на службы не ходил: с тех пор, как увидел на одной из них листок, гуляющий среди служителей, с именами тех, за кого молитва проплачена была. И хоть ничего смертельного в этом не было, покоробило это мужчину несправедливостью какой-то или даже фальшью… Булыцкий-то как все это понимал: ты если Бога просишь, так за всех скопом, а не так…

Первое, что бросилось в глаза, так скромность внутреннего убранства и без того небольшого помещения. Все аскетично и почти что по-спартански: только самые необходимые аксессуары, от молитв не отвлекающие. И никакой тебе позолоты и наружного блеска. Лишь большая, местами уже потертая икона на месте главного иконостаса да несколько худых, ссутулившихся свечек, наполнявших часовню дрожащим теплым светом и сладковатым запахом горелого воска.