Созвездие Дракона
Шрифт:
— Доктор, что с ней? Она же просто спит?
Трини не ответил. Он быстрым движением распахнул сорочку Росси, сунул в уши стетоскоп и склонился, прижимая акустическую головку к её коже.
— Доктор! Достор, что с ней? — Таня в своем беспокойстве дошла до такой стадии, что схватила его за руки. Трини поднял на неё злой взгляд и крикнул жене:
— Забери эту девчонку отсюда! Она мешает!
В комнату вернулась жена Трини. Она мягко взяла Таню за плечи и поволокла к двери.
— Пойдёмте. Нужно выйти. Нельзя мешать врачу, так вы сделаете только хуже.
— Но там Росси! — задыхаясь, выкрикнула Таня. — Что с ней? Почему она не просыпается?
— Я знаю, вы волнуетесь. Знаю. Но здесь мы ничем не поможем. Пойдёмте же, милочка, пойдёмте.
— Не смей умирать, слышишь?
Они познакомились шесть лет назад. Росалинда появилась в её жизни, словно взрыв фейерверка: яркая, веселая, такая живая. У неё были простые мечты: заработать денег, выкупить закладную на дом, выйти замуж. Она влюбилась в Жослена, молодого обаятельного художника с непосредственностью и искренностью, свойственным лучшим из женщин. Росси прошла со своей Северянкой воду Отолуры, лихорадку, огонь Серого Кардинала и плен Свирла. Она всегда оставалась ярким светочем во тьме, в которой билась Таня, её маленькой путеводной звездой. И вот теперь эта звезда мерцала все слабее, готовясь погаснуть насовсем. Изможденная, истощённая, с проступившими синяками и морщинами — такой Таня видела Росси в операционной, и от мысли, что это их последняя встреча, внутренности свело судорогой.
Таня покачнулась. Похолодевшей ладонью нашла стену и привалилась к ней спиной. Горло схватила ледяная рука паники, сдавила, не позволяя дышать. Таня пыталась затолкать в легкие глоток воздуха, но ничего не выходило. Она вытаращила глаза, но видела только тёмные круги, затем медленно сползла по стене и сжалась в комок. Приступ паники чёрной волной затопил её разум.
Глава 18. По следам прошлого
Над Илибургом клубилось тучами мрачное серое небо. Изредка от него отделялись снежинки и, покачиваясь, опускались на темно-графитовые камни мостовых. Некоторые из них ложились на тёмные ресницы, бледные губы или расшитый подол прекрасного платья. Девушка не смахивала их. В лице её больше не было жизни, а смерть стёрла следы её последних страданий, подарив умиротворение. Она казалась такой прекрасной хмурым зимним утром, словно сошла со страниц сказки о спящей невесте дракона. Но, в отличие от той невесты, просыпаться ей более не придётся.
Процессия медленно продвигалась по улицам Илибурга к Даджу, главному храму Великой Матери. Первым шёл высокий мужчина в черном костюме, в петлице которого алел бутон розы. Он не поднимал головы, и светлые волосы крупными кудрями падали на его лицо. Слёз больше не было. Он делал то, что должно: нёс тело любимой жены к её последнему огню. Рядом шагал Виктор, непривычно серьезный и собранный, каким Жослен никогда того не видел. Мальчишка разом повзрослел на несколько лет.
Во внутреннем дворе храма, окруженном галереей с коллонадой, был сложен погребальный костёр. Быть похороненной внутри города, в стенах Дожда — величайшая честь, какая только могла быть предоставлена посмертно, и Кардинал отдал такое распоряжение, не задумываясь. Сам он стоял у основания лестницы, облачённый в чёрный плащ с капюшоном, по краю которого тянулись вышитые золотом руны. Кардинал Мангон не склонил головы, он смотрел прямо в ожидании похоронной процессии, и от глаз его протянулись две дорожки, проведенные особой церемониальной золой, напоминавшие следы от слёз. Ждать ему предстояло недолго. Вот уже показалась золотая голова Сен-Жана, который нёс на плече один из поручней носилок. На мгновение мужчины встретились глазами, и Мангон увидел драматическую перемену в старом друге. Никогда он больше не будет прежним весёлым Жосленом, и положа руку на сердце, он мог утверждать, что никто, кому приходилось знать Росалинду, прежними не будут.
О Татане думать не хотелось. Такие мысли кололи иглой сочувствия, впивались в самое сердце. Она стояла по правую руку, в тени колоннады, прямая, как копьё. На ней был черный костюм и тёмно-серое пальто, отороченное мехом, на лице застыло холодное выражение глубокой скорби. Истерика осталась позади.
“Врач сказал, что это из-за чрезмерного волнения. Из-за пожара”.
Проговорила и рухнула на ковёр, как подкошенная.
Все слёзы остались бессонным ночам, сейчас же Татана была холодна и собрана. Она стояла в стороне, но всё же вместе с ним, и Адриан это ощущал каждой клеточкой тела.
Похоронная процессия поравнялась с Мангоном. Мужчины опустили отделанные бархатом носилки на мёрзлый камень, и Жослен наклонился, чтобы в последний раз поднять жену на руки. Волосы её, когда он запустил в них руку, были холодными, но такими же гладкими и шёлковыми, как и в самые горячие их ночи. Жослен поднял Росси, и голова её повернулась на бок, но руки остались крепко сцепленными на груди. Она была ледяная, тяжелая, такая чужая. Жослен обернулся к лесенке, что вела к алтарному столу. Все клятвы себе не показывать горя пошли прахом, и по щекам потекли слёзы. Он ставил ногу на ступень, заставлял себя оттолкнуться и ставил вторую, а затем ещё и ещё, пока не забрался на самый верх. Здесь он замер, не в силах заставить себя опустить Росси, мысленно умоляя об ещё одной минуте, самой последней. Снег пошёл сильнее, будто небо плакало вместе с ним. Тихие слёзы грозили превратиться в рыдание.
— Жослен?
Голос Мангона, не Кардинала Илирии, но обеспокоенного друга. Он вернул Жослена к реальности, если такое было возможно. К Бурунду это всё, подумал Сен-Жан, в этом мертвом теле больше не было его жены. Жослен положил Росси на стол, установленный на куче хвороста, посмотрел на неё в последний раз, заправил прядь волос за ухо. Произнёс последнее признание. А потом развернулся и принялся медленно спускаться. Ноги предали его, и Жослен точно упал бы, если бы не Мангон. Он пренебрёг правилами ритуала ради друга, и Сен-Жан это оценит. Только позже, а в тот момент он думал только об одном: как бы не сойти с ума от горя. Мангон передал его из своих рук, покрытых чёрной краской, в руки Татаны и приступил к ритуалу. Он зажёг жаровни по периметру костра и принялся читать молитву, но слов её Жослен не слышал.
— Это всё из-за меня. Я убил её, Татана, — он склонил голову на плечо подруги, упёрся лбом, не скрывая страдания. — Я был плохим мужем. Никчёмным, отвратительным. Я всё думал о себе, о картинах, о загубленной карьере. Я ненавидел гостиницу и желал обратиться ей в прах. Если бы я знал, о, если бы я знал… — Жослен больше не мог говорить, слёзы душили его. Молитвы Мангона стали громче и как будто мрачнее. Спустя минут пять Жослен продолжил хриплым шёпотом: — Решено. Больше никаких картин. Я не смогу больше писать, никогда.
— Жослен, — Татана поймала его руки, заставила посмотреть ей в глаза. У неё были красные опухшие веки, на светлой коже это было особенно заметно. — Росси передала тебе кое-что, — она запнулась, но спустя несколько секунд собралась с силами. — Пара слов.
— Мне?
— Конечно. Ты же её любимый муж. Возможно, ты не догадываешься, насколько сильно она любила тебя, — Татана улыбнулась, и улыбка эта могла бы показаться неуместной, но Жослен знал, что в этот момент она вспоминает милую, светлую Росси,и не сердился. — И она просила передать тебе, чтобы ты рисовал. Почему ты мотаешь головой? Скажи, неужели я бы стала врать тебе? Врать здесь, перед Росси?
— Прости. Нет, не стала бы. И всё же…
— У тебя есть, ради кого жить. Влади и Табита нуждаются в тебе, в счастливом увлечённом отце. Ты должен показать им, что жизнь прекрасна. Несмотря ни на что. Теперь это твоя обязанность, — Татана говорила тихо, но каждое её слово било в самое сердце. — Росси хотела бы, чтобы ты рисовал.
— Татана…
— А сейчас хватит плакать, — неловким движением она отёрла его щёки. — Давай достойно проводим Росси, Великая Матерь ждёт её.
Татана и Жослен встали бок о бок, лицом к костру. Спустя некоторое время двое жрецов поднялись по лесенке. Один облил Росалинду маслом, а второй поднёс факел. Дорогое бархатное платье с вышитыми на нём звёздами легко занялось. Вскоре пламя обняло всю фигурку женщины.