Совиные врата

Грубер Андреас

Теперь надпись, смытая ветром и дождями, открывалась лишь тому, кто заранее знал, что ищет. Сколько лет, сколько месяцев минуло — и чего мы достигли? Я посмотрел в сторону Дьявольской равнины: оттуда ещё кое-где поднимались тонкие струйки дыма.

Волны без устали били в борт. Только что по палубе прокатился последний лязг якорной цепи. Ветер наполнил паруса, и полотнище у меня над головой щёлкнуло, словно кнут. Вокруг поскрипывали снасти. Матросы перекрикивались, отдавая команды,

но всё это доходило до меня будто издалека.

Я опустил глаза к берегу. Там, в земле, чернело выжженное круглое пятно. Ветер носился над ним, словно пытался стереть последние следы.

Когда солнце прорвалось сквозь облачную пелену и окрасило горный массив фиолетовым светом, я отошёл от поручня и направился к корме. Хаски двинулся за мной.

Я закутался в одеяло, которое протянул мне один из матросов, и сел на сундук с солёной сельдью. Рой устроился рядом. Мы смотрели в море. Ветер трепал мне волосы, а пёс щурился и принюхивался, будто радовался непогоде.

Едва паруса натянулись, «Скагеррак» развернулся и вышел из бухты. Берег, причал с молом и отвесная скала постепенно уменьшались, пока не скрылись за поворотом.

Снова и снова я думал о том, как всё могло бы закончиться, окажись я на острове хотя бы неделей раньше. Быть может, мне удалось бы спасти больше жизней — не только Марит и Лиису, единственных уцелевших землепроходцев этой некогда гордой исследовательской станции.

Сейчас Марит лежала внизу, в моей каюте. О ней заботился новый судовой врач — молодой человек, учившийся в Стокгольме и уже успевший набраться опыта на кораблях. У него она была в надёжных руках.

Он промыл рану, частично заново наложил швы и сделал умелую повязку. Марит всё ещё спала, ослабленная потерей крови, обезболивающими и жаропонижающими средствами. Но как только она проснётся, её будет ждать горячий крепкий рыбный бульон.

Она непременно поправится. Во всяком случае, судовой врач обещал сделать для этого всё, что в человеческих силах. Мы высадим её в Исландии, а там я позабочусь о том, чтобы она нашла возможность вернуться к братьям.

Оставался вопрос, что будет с Лиисой. Вероятно, она поедет со мной из Тромсё в Осло, а оттуда под чужим именем отправится в Данию. Из-за деда она не могла вернуться на родину.

Она выбралась из собственного ада — и попала в другой, куда более страшный. Я спрашивал себя, станет ли Лииса и дальше спать в стойлах у хаски. Если кто и заслуживал счастья, так это она. В мире оставалось ещё столько неизведанных мест; быть может, ей удалось бы найти работу проводницей упряжных собак. Она была вынослива и обладала к этому несомненным даром.

И всё же, хотя обе женщины оставили пережитое позади, для меня это дело ещё не было окончено. Внизу лежал деревянный ящик, который матросы приспособили под простой гроб; в нём находились останки Кристиансона.

Лишь

когда покойного передадут в судебную медицину Осло и старший врач проведёт осмотр, когда власти объявят Према, Рённе, Бьёрна, Хансена, Нильсена и Йертсена мёртвыми и будут завершены все формальности, эта печальная глава наконец закроется. До тех пор мне предстояли ещё десятки допросов.

Но огонь уничтожил сундук с документами, и уцелели только мои дневники да множество страшных воспоминаний. Кроме Марит, Лиисы и меня, правды не знал никто. А перед следствием властей предстояло предстать мне одному.

Скалы фьорда проплывали мимо. Меня охватил внутренний холод. Наконец я вынул из кармана куртки запечатанное срочное письмо, которое капитан Андерсон передал мне сразу после прибытия вместе с пачкой другой корреспонденции.

Правая рука, забинтованная и подвешенная на перевязи к груди, сильно мне досаждала. Неловко, одной левой, я сломал восковую печать. Письмо пришло из цесарско-королевского войскового управления. Я не придал этому особого значения: такое же, вероятно, получили десятки тысяч других.

Начиналось оно словами австрийского императора:

В этот серьёзный час я в полной мере сознаю всю значимость своего решения и свою ответственность перед Всевышним. Я всё проверил и взвесил. С чистой совестью вступаю на путь, указанный мне долгом.

Я прочёл двухстраничный документ с такой внутренней пустотой, какой прежде никогда не испытывал. Неделю назад, 28 июля 1914 года, когда корабль со мной на борту пристал к Шпицбергену, у меня на родине были переведены стрелки будущего: император Франц Иосиф подписал объявление войны Сербии от имени монархии.

Австро-Венгрия уже неделю находилась в состоянии войны. После первых военных приготовлений, начавшихся ещё несколько дней назад, теперь шла всеобщая мобилизация цесарско-королевских вооружённых сил. Около восьми миллионов мужчин в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет, говорилось в письме, подлежали призыву — в том числе и я.

Военное командование приписало меня к императорскому и королевскому пехотному полку фельдмаршала графа фон Таннбрука, куда я обязан был явиться в течение недели.

Я легко мог представить, как все фирмы, участвовавшие в исследовании Шахты, за одну ночь отозвали свои средства. Смерть в куда более грандиозных масштабах стала делом первостепенной важности.

Остальные письма — от Берлинских моторных заводов, завода зубчатых передач Гогенцоллеров, электротехнической фирмы Фабера и предприятия Карла Фридриха фон Хансена — я оставил нераспечатанными. Я догадывался, что в них написано. Проект временно прекращён: страны должны вооружаться, потому что Европе предстоит война.