Сова и хлеб
Шрифт:
Меня всегда поражало и где-то даже восхищало в нем легкое и циническое отношение к женщинам. Он никогда не имел сколько-нибудь серьезных романов, неодобрительно относился ко всем нашим ухаживаниям за приличными барышнями, но зато никто лучше него не знал лондонских борделей. Рамзи был знаком с девушкой, которую я хотел назвать своей невестой, но сразу сообщил мне, что шансов у меня нет, и лично он этому очень рад. Время показало, что он не ошибся. Ну а что до гениального романа – эта идея, разумеется, приходила мне в голову в юности, как и всем, наверное. Но все-таки реплика Рамзи показалась мне несколько
– Вообще-то я планировал исследовать Черный континент, – сообщил я. К счастью, у меня тоже было чем его задеть и заинтересовать. – Точнее, Нильскую долину. В частности, во время своего последнего путешествия я приобрел вещь, которая показалась бы тебе интересной…
Я замолчал и занялся своим портером. Рамзи смотрел на меня, улыбаясь, и совершенно не собирался меня поторапливать. Наконец он вздохнул и заговорил.
– Ты надеешься, что сейчас я примусь тебя уговаривать и просить. Потому что я случайно назвал что-то, дорогое тебе, ерундой. Приношу свои извинения, и можешь рассказать о своем приобретении. Пожалуйста.
Как и раньше, он видел меня насквозь. А я-то надеялся, что время, война и горе научили меня скрывать свои чувства.
– Не сердись, Картрайт, – примирительно улыбнулся Рамзи. – Я в самом деле не хотел тебя обидеть.
– Ладно. – На самом деле обижаться на него было очень сложно, даже у многочисленных его женщин это получалось плохо. – Закажи еще по стакану.
Рамзи послушно прошел к стойке и принес две пинты.
– Я жду рассказа, – поторопил он, кажется из вежливости.
– Я… летом я был в Палестине. В Иерусалиме.
– А я так там и не побывал, – мрачно сказал Рамзи. – Хотя много лет хочу. И как там?
– Прекрасно. – Для того, чтобы рассказывать про сердце мира, которое действительно находится в Иерусалиме, я был слишком трезв. Да и определенную неловкость после долгой разлуки все-таки испытывал, хотя в двадцать лет вывалил бы все это легко и с гордостью. – Там… все по-настоящему. Ну так вот. Я приобрел на арабском рынке одну вещицу… Египетскую статуэтку.
– Я даже готов поверить, что это не позднейшая арабская подделка, – лениво заметил Рамзи, – хотя, видит Бог, ты не слишком хорошо разбираешься в египетском искусстве. Но арабы разворовали столько гробниц и храмов, что считать такую покупку уникальной странно. Ты можешь, конечно, рассказать про величайшие шедевры, приобретенные археологами в таких же обстоятельствах. Но это были археологи, вот в чем разница.
Я уже говорил, что раньше на этого человека совершенно невозможно было обидеться. Но, кажется, он все-таки изменился.
– Мне продолжать?
– Продолжай, конечно, – он улыбнулся, и мне перестало хотеться его убить.
– Я не археолог, конечно, но про эту статуэтку мне ничего толкового сказать не смог ни старик Роулинсон, ни мистер Сэмюэль Бёрч. Оба утверждают, что она, безусловно, подлинная, но датировать или прочитать надпись на ней ни у одного не получилось. Пока я оставил ее Бёрчу, он обещал с кем-то еще посоветоваться…
– А какая она из себя? Я, конечно, не претендую на лавры Роулинсона, но кое-что в этом понимаю.
– Это бронзовый ибис, дюймов пяти размером. – Я задумался. Нет, помнил-то я его прекрасно, ибис стоял перед глазами как живой. Но кто знает,
– Роулинсон сказал, что это бог Тот или статуэтка человеческой души.
– Картрайт, – заметил Рамзи, – это даже ты мог бы определить, если бы слушал лекции по древней истории вместо того чтобы писать стихи своим девушкам. Что-нибудь выдающееся в твоем ибисе есть?
– Да нет, наверное. Хохолок на голове, я такого в музее не видел. Постамент из зеленого камня.
Рамзи вдруг подавился, забрызгав пивом весь стол. Он долго кашлял и пытался отдышаться, и выглядело это все крайне неудобно.
– Все в порядке? – наконец спросил я.
– Относительно. – Он успокоился наконец и отхлебнул большой глоток. – Скажи пожалуйста, а надпись на постаменте есть? Которую старики не сумели прочитать?
– Да, – кивнул я. – Роулинсон говорил, что там просто какие-то отдельные буквы. Вроде бы П, Н и Т.
И тут стакан в руке Рамзи взорвался. Толстый пинтовый стакан. Во всяком случае, выглядело это именно так. Стеклянная крошка разлетелась во все стороны, и я зажмурился, чтобы не остаться без глаза, и получил в физиономию несколько капель портера.
– Это что еще такое? – воздвигся над нами бармен.
– Уйди, – коротко, сквозь зубы сказал Рамзи, одновременно швыряя на стол полгинеи. – Картрайт, где сейчас эта статуэтка?
– У Сэмюэля Бёрча, куратора египтологии в Британском музее, я же говорил. Мы договаривались, что я зайду за ней после Рождества.
– Картрайт, пожалуйста, зайди за ней до Рождества. Прямо сейчас, например. И возьми меня с собой.
– Зачем? – я решительно не понимал, в чем тут дело.
– Я знаю, что это. И лучше ему не быть у Бёрча.
– Рамзи, ты в своем уме? – поинтересовался я. – Или это один из твоих розыгрышей?
Мы-то все были студентами, а Теодор Рамзи – офицером флота Ее Величества, взрослым, серьезным человеком. И это совершенно не мешало ему, например в течение пары месяцев изображать призрак монаха, до смерти пугая велосипедистов и лошадей на тихой подъездной дороге. Кажется, там до сих пор боятся ездить по ночам, памятуя о громадного роста фигуре в черной рясе, с мягко светящимся лицом под капюшоном. Кстати, мне до сих пор интересно, как он этого добился. Не фосфор же? Он же приклеил на фотопластинку вырезанные из тонкой бумаги силуэты эльфов, получив в результате вполне приличную фотокарточку маленького народца. Некоторые ему даже поверили, между прочим. Пожалуй, эта история могла бы получить широкое распространение, если бы он не признался.
Вот и сейчас я подозревал, что он изобретет историю о древнем проклятии фараонов, наложенном на бронзовую птицу и убивающем всех, кто осмелится к ней прикоснуться. Только я-то пока жив, и повода ему верить не имею.
– Картрайт, я очень тебя прошу, – Рамзи был серьезен и очень бледен, что при его смуглой коже выглядело странно – лицо как будто пожелтело. Средство бледнеть и краснеть по своему желанию мне не ведомо, так что я слегка заколебался.
– Это действительно очень древняя вещь, – прибавил Рамзи. – И за всю свою историю она никому не принесла счастья. Сама по себе она не опасна… наверное, но она может вызвать интерес людей, с которыми никому не захочется встречаться.