Сорок третий
Шрифт:
Второй год пошел, как тоскует Евтушик по работе. Покосить, походить за плугом, подержать цеп выпадает редко. Работа как заячий сон под кустом - один глаз прикрыт, другой смотрит.
В колхозе Евтушик должностей не занимал, делал, что приказывали. Колхоз держался на мужской силе. Косить выходило тридцать мужчин. Он любил косьбу за гомон, многолюдье, острый, пьянящий запах привядшей травы, который всю короткую ночь дурманит голову. Неплохо зажила деревня при колхозе. Может, не так сытно, как весело. Хлеба на трудодни приходилось мало, зато привозили во дворы огромные возы картошки. Пудов
Евтушику была по душе колхозная жизнь, рождавшая в людях чувство единения, сплоченности. Страха за завтрашний день не было. А как село отмечало праздники! Три дня Май, три - Октябрь, пробный выезд в поле, первая борозда, Красный обоз, выставка в районе. Да и старых праздников не забывали. Богатства не копили, жили как люди. Лозовица просто звенела от песен. Да и зачем оно, богатство, если семья обеспечена, дети ходят в школу. Сам, если есть охота, можешь подаваться в город, можешь - на железную дорогу. Ни в город, ни на железную дорогу Евтушик не хотел. Вообще в Лозовице было мало отходников. Какой дурак променяет сельскую жизнь на беготню на службу по часам? Деревня - шестьдесят дворов, как кто работает слепому видно, мужчины - как дубы. Год от года шло к лучшему. Вот это болото, где росла одна осока, а в трясину по грудь проваливались, осушили. Двадцать колхозов вышли на осушку. Дорогу до Литвинова насыпали, радио в хатах заговорило. Еще б и электричество провели, если б не война.
Евтушик останавливается, вытирает рукавом потное лицо. Добрый кусок отмахал. Начал от первого коллектора и скоро дойдет до второго. Можно считать, полклетки выкосил. Если вырвется еще на день, сена корове на зиму хватит. Какого черта теперь сидеть в отряде? Но некоторым нравится цыганская жизнь. Едят несоленое мясо, отираются около чужих баб. Разбалуется за войну народ.
Евтушик оттачивает косу, острит ее бруском, воткнув рукоятку в податливый торфяной грунт, затем, прыгая через прокосы, идет к канаве. Вода в коллекторе - на самом дне, напиться не так просто. Раскорячившись, держась за берег руками, Евтушик носком лаптя выбивает на стенках канавы лунки, затем ставит в них ноги. Упадет на дно комок торфа, и напьешься не воды, а чаю.
Коллектор оползает, зарастает травой. Если еще год-два не чистить каналы, снова подступит болото.
Нагнувшись, Евтушик видит в темном зеркале воды свое заросшее лицо, косматую голову. Надо было бы побриться, постричься, да все некогда. Черпая пригоршнями воду, косец жадно пьет. Крупные капли падают на дно, звенят, как стеклянные. Вода сразу мутнеет.
Не только напился, но и руки вымыл. Легко зажил дядько Панас, мозолей - ни одной. Были ладони задубелые, твердые, как лошадиные копыта, теперь - мягкие. Панская жизнь. От винтовки мозолей не будет. Если походить с нею еще год, можно и от работы отвыкнуть.
Евтушик обедает, укрывшись в траве, положив рядом винтовку, немного вздремнул.
Даже короткий дневной сон плох, он размагничивает, портит настроение. Евтушик, снова взявшись за косу, мысленно возвращается к войне. Села выжжены, уничтожены, когда их поднимешь? Хату нелегко поставить,
Его сторона уцелела. В Рогалях, Лозовице, Буйках, Прудке, Озерцах эсэсовцев не было. Кинулись догонять партизан в Лужинецкие леса, а оттуда, по большаку, подались дальше. В новых местах жгут. Где стояли Ковпак и Сабуров.
Евтушик думает о том, что надо, пока нажнут нового хлеба, достать хоть пуд муки, отдать хромому Амельке телячью шкуру - пускай выделает, сводить корову к быку. Корова яловая, вот-вот поднимется. Завтра он еще покосит...
Домой он возвращается затемно. Заброшенный двор: стреха в хлеву провалилась; ворота, ведущие со двора в огород, осели, не закрываются. Изгородь жена понемногу разбирает на дрова, так как в дровянике - ни полена.
Из-под крыльца выкатывается черный шустрый комочек, с визгом кидается Евтушику под ноги.
– Радуешься, что жива?
– нагнувшись, Евтушик гладит собаку. Нелегко, брат, теперь выжить. Но коль повезло, держи хвост баранкой. Мы с тобой, брат, еще на зайцев сходим.
Все время, пока хозяин, приставив к стене винтовку, разувается, развешивает на частоколе портянки, лапти, моет в выдолбленном из бревна корыте ноги, собака визжит и ластится.
В хате раскрыты окна, пахнет полынью - ее летом раскидывают по углам от блох.
– Две нормы выкосил, - хвалится жене Евтушик.
– Еще завтра покошу, а там сложу стожок. Сено будет как чай.
Жена садится за столом напротив. Евтушик подвигает к себе миску и чуть не вскрикнул от удивления.
– Где ты картошки взяла?
– Молодая. Жалко портить. Только завязывается, так я стеблей не вырывала. Нащупала снизу рукой, где покрупнее. Через неделю можно копать.
В голосе жены - радость. Картошка - это жизнь.
Евтушику хочется чем-нибудь отблагодарить жену, и он говорит:
– Я тебе, Марья, гребень заказал. Из люминия. Есть там у нас один штукарь, мастерит. На той неделе принесу.
– Сам хоть живой приди.
Ночует Евтушик в хлеву, на сеновале. Хотя зона и партизанская, но все может быть. Нет ничего страшнее, когда схватят отца, поведут на глазах у детей.
Уже засыпая, сквозь сон Евтушик слышит тихое поскрипывание лестницы. Жена лезет на сеновал, ложится рядом. Еще через минуту слышит ее голос:
– Как придут наши, Панас, так будет ли тебе награда? Ты же так мучаешься...
– Будет, Марья. Мы с тобой именно тогда и заживем...
На другой день на болоте косцов стало куда больше. То в одном, то в другом месте шевелятся мужские, женские фигуры, слышится звонкий скрежет брусков.
Погодка на диво хорошая. Из-за лозняков поднимается солнце, роса блестит. Над канавами, коллекторами висят зыбкие полоски тумана, они тают на глазах.
До полудня Евтушик старается, косит, а когда до намеченной границы, за которую он решил не переходить, остается один прокос, прячет косу. Вчерашняя трава изрядно привяла, местами даже высохла. Он переворачивает скошенные ряды, чтоб после полудня сгрести сено в копны.
Солнце припекает. Полдень. Евтушик берет винтовку, топор, идет нарубить для основы стожка лозин.