Соперницы
Шрифт:
Дыхание ее выровнялось, сердце стало биться тише. И в этот момент в дверь постучали.
Должно быть, Эд вернулся. Сейчас опять накинется с расспросами, паршивец! Она прошла через гостиную, резко распахнула дверь и отпрянула. На пороге стоял Евгений.
Вечернее солнце било ему в спину, затеняя черты лица. И оттого оно казалось моложе, мягче, словно и не было этих врозь проведенных лет. Отточенная игла вонзилась куда-то под левую лопатку, горло сдавило судорогой. Господи, неужели и в самом деле где-то существует параллельная жизнь? Та, в которой все правильно и единственно верно, где любящие не мучают, не ранят и не предают друг друга, та, в которой остался золотой вечер под низкой дощатой
Стефания отошла в глубь комнаты, сцепила пальцы, стараясь унять колотившееся в груди волнение, сказала намеренно резко:
— Если ты думал застать Наташеньку, то опоздал, она уже ушла. Или вы договорились ходить ко мне по очереди? Ваша семья проявляет удивительную настойчивость, стараясь донести до меня, как я вам безразлична.
Она видела, как дрогнуло, исказилось лицо Меркулова. Он не ждал от нее этих слов, пришел для чего-то другого, но теперь было поздно — прямые, словно кистью нарисованные брови взлетели, скулы заострились, в глазах вспыхнули гневные изумрудные искры.
— А ты нисколько не изменилась, — едко заметил он. — Нет, я имею в виду не твою неувядающую красоту, хотя ей, конечно, отдаю должное. Я о твоем непобедимом эгоизме. Все еще уверена, что мир крутится исключительно вокруг тебя? О других думать так и не научилась?
— Знаешь, некоторым действительно приходится крутить этот мир самим. Не все могут позволить себе плыть по течению и предаваться созерцанию.
Она выпаливала хлесткие ответы, словно помимо воли. Где-то внутри все сильнее щемило. Да что же это, обречены они, что ли, в самом деле, как заводные игрушки, вечно танцевать этот опостылевший танец из взаимных жестоких упреков и горьких невысказанных обид? И прошедшие годы, и опыт, и благие намерения здесь бессильны?
— Не ври хотя бы самой себе, — отозвался Евгений. — В былые времена ты могла позволить себе все, что угодно. Нет, тебе самой нравилось постоянно куда-то рваться, лететь, бежать. А на других — на тепло, близость, понимание — времени просто не оставалось. В твоей жизни даже для ребенка места не было! Ты боялась потерять хотя бы часть своей драгоценной свободы. Боялась, что пеленки и горшки подпортят твой образ загадочной звезды.
— Ну что же, как мы помним, ты недолго печалился по этому поводу и очень скоро нашел тепло, близость и понимание на стороне. — Ресницы ее дрогнули, губы чуть побледнели, и Евгений понял, что ему удалось наконец-то пробить ее железную броню. — Твоя законная жена и моя дорогая подруга. Неизменная Тата, верная Тата! Оказывается, ей прекрасно удавалось подменять меня не только на утренних репетициях, но и в собственном доме, в моей постели! И в качестве матери твоего ребенка тоже! Кстати, где же он, плод вашей любви? Я ведь так и не знаю, сын у вас или дочь?
Ее слова заставили Евгения содрогнуться. Он уже не понимал, что в нем сильнее — восхищение этой красивой, величественной женщиной, женщиной, которой он владел когда-то и которую потерял, или ненависть к ее жестокости, бесконечному эгоизму и безжалостности.
— Да просто она была единственным человеком, который со мной разговаривал во всем доме. У тебя никогда не находилось для меня времени. Ты уезжала, приезжала, спешила на репетиции, закатывала пиры, раскручивала интриги. Вокруг тебя вечно крутилась толпа народу — какие-то подхалимы, поклонники, журналисты. До тебя было не достучаться.
— А она всегда рядом, да? — издевательски подхватила Стефания. — И выслушает, и пожалеет, и по головке погладит! Да?
— Да! — яростно выкрикнул он ей в лицо. — Да, именно так!
— Тогда я тем более не понимаю, что ты здесь делаешь! — прогремела она. — Иди же! Иди к ней!
Она властно махнула рукой в сторону двери, сквозь бившуюся
Евгений бросился к двери и вдруг резко обернулся. Глаза его сделались отчаянными, над скулами выступили два лихорадочно-красных пятна.
— Подожди! — охрипшим голосом выговорил он. — Постой, что же мы делаем? Я же совсем не это хотел тебе сказать…
— А что? — Губы ее шевелились почти беззвучно.
Но он понял и произнес шепотом:
— Двадцать девятое июня… Ты помнишь? Двадцать девятое июня!
Зрачки ее качнулись, в увлажнившихся глазах вспыхнули, преломляясь, тысячи радужных бликов. Не помня себя, не осознавая, что делает, находясь под властью этих магнетических, всегда завораживавших его глаз, Евгений шагнул вперед, протянув руки, сжал в ладонях ее лицо, коснулся дрожащими пальцами нежной кожи. Ничего не осталось — ни гнева, ни ярости, ни застарелых невысказанных обид, лишь горечь потерянного счастья комком застряла в горле.
Руки ее, плавно взлетев, коснулись его лица, бровей, висков, волос. Он жадно вдохнул ее знакомый, молочно-миндальный запах и осторожно, словно боясь, что от резкого движения волшебный сон рассеется, приник к ее губам.
— Милая моя, родная, любимая, — шептал он, целуя ее виски, брови, губы. — Я…
— Не надо, — теплая ладонь коснулась его рта. — Не говори ничего. Помнишь, когда-то мы умели понимать друг друга без слов…
Его широкие твердые ладони нащупали застежку платья, ощутили гладкость и мягкость ее кожи. Она вскинула руки, сделала что-то с прической, и темные волосы душистой лавиной обрушились на них, пряча от окружающего мира. Оторвавшись на мгновение от его губ, она шепнула:
— Пойдем! — и, сжав его пальцы, потянула за собой в спальню.
Здесь было темно, он не различал ничего после яркого, бьющего по глазам света гостиной. Разжал ладонь и в тот же миг потерял ее в темноте, в секунду ощутив панический страх перед возможной утратой. Ринулся на шорох, споткнулся обо что-то во тьме и, чертыхнувшись, рухнул на расстеленную кровать. Она была уже здесь, живая, теплая, гибкая, податливая. Прикасаясь к ней, он словно заново открывал каждый изгиб ее тела, узнавая и не узнавая его. Он помнил ее худой угловатой девчонкой, и юной женщиной, еще не осознавшей своей власти над мужчинами, и уверенной в собственной неотразимости дивой. Но, кажется, впервые она была с ним такой — открытой, покорной, щедрой, отдающей все без остатка и позволяющей брать, сколько он хочет. И каждое прикосновение горчило, отдавалось застарелой болью, словно кто-то неосторожно касался давно затянувшейся, но все еще не сгладившейся раны. И он снова и снова припадал к ней, как к неиссякаемому живительному источнику, пока наконец не замер рядом, опустошенный.
19
Жаркая ночь, плавно покачиваясь, обволакивала теплоход. Темно-золотой месяц, зацепившись краем за дымящую трубу, плыл вслед за кораблем. Тихо плескалась уставшая за долгий день вода.
Последние посетители «Волжских просторов» утомленно горбились за своими столиками. Наталья давно допела «Огней так много золотых на улицах Саратова» и теперь, поделив щедрые чаевые с музыкантами ансамбля, выплыла из ресторана уже без сценического костюма, в обычной одежде.
До чего же хорошо на палубе! Тепло, как летом, и воздух… Надо бы Женьку, если не спит еще, вытащить прогуляться.