Сонька. Конец легенды

Мережко Виктор Иванович

Пожилая пара, поддерживая друг друга, суетливо покинула свои места и засеменила на прием.

Антон тем временем спрыгнул с козел на землю, обошел вокруг лошади, поправил сбрую, сплюнул под ноги и увидел направляющегося к нему полицейского. От неожиданности напрягся, решил было забраться вновь на козлы, но полицейский остановил его.

— Кого привез?

— Господина с супругой, — грубовато ответил Антон.

— Знакомых, что ли?

— Не-е… Попутных.

— А ты меня не признал, что ли?

— Не-е…

А кто ты?

— Так ведь мы из одной деревни. Помнишь Пантелеевых?.. Ну, у которых был самый глубокий колодец вырыт!

— Теперь признал. В полиции, что ли?

— Третий год уже… А ты сколько здесь?

— Второй год. Как папка с мамкой угорели, так я с сестрой перебрался в город.

— Зовут тебя как, не помню.

— Антон.

— А меня Михаил. Гляди, Антон, будут какие вопросы, ищи меня тут. Я завсегда несу службу возле его высокопревосходительства. Бывай.

— Бывай, земляк.

Когда ординарец назвал их, Табба непроизвольно вздрогнула.

— Его высокопревосходительство просит пожаловать господ Евдокию Ивановну и Романа Сергеевича Акуловых!

Бывшая прима бросила взгляд на побелевшего прапорщика, механически пощупала сумочку, подала ему руку, едва слышно бросила:

— От волнения не забудьте о револьвере.

Резаный и его напарник видели, как Бессмертная и прапорщик пересекли залу, как им навстречу шагнул офицер, с поклоном пригласивший к генерал-губернатору.

Кабинет генерал-губернатора поражал богатством, простором, обилием дневного света из больших окон. Сам генерал был худощав, собран, с благодушным и едва ли не веселым взглядом.

Дождался, когда пара подойдет поближе, указал на кресла:

— Милости прошу.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — от волнения громко произнес Илья.

— Вам того же. Присаживайтесь, прошу вас.

Когда просители уселись, поинтересовался:

— В чем ваши нужды, уважаемые?

— Мой супруг, — произнесла Табба, — в девятьсот пятом году воевал с японцами. Получил два Георгия, был отмечен также другими наградами…

— Почему не при Георгиях, прапорщик? — посмотрел генерал на Глазкова.

— Совесть не позволяет, ваше высокопревосходительство, — ответил тот.

— Вы незаслуженно их получили?

— Полагаю, вполне заслуженно. Свидетельством тому являются увечья, полученные на фронте…

— Увечья — не всегда геройство.

— Согласен, ваше высокопревосходительство. Но что может быть страшнее увечья душевного? Стыд, боль, обида — вот что живет в моем сердце.

Генерал-губернатор вздохнул, перевел взгляд на Таббу.

— Ваша семья испытывает нужду?

— Да, крайнюю, — кивнула та. — У нас пятеро детей.

— Зачем же нужно столько рожать?

— Простите, не поняла.

— Не имея средств к существованию, нужно думать не только о себе, сударыня, но и о детях.

Вы-то помрете, а им жить. Вопрос — как?

От такого вопроса Табба напряглась, едва слышно спросила:

— Вы полагаете, у наших детей нет будущего?

— Будущего, сударыня, нет ни у кого. Даже у вашего покорного слуги. Потому как страна ничего более болезненного и несчастного еще не переживала… Просящие здесь — капля в море. Вся Россия в просящих! И каждому необходимо помочь, каждого утешить, с каждым побеседовать.

— Нам уйти, ваше высокопревосходительство?

— Ну зачем же? Просто я обязан, господа, объяснить сложность жизни в отечестве, и чтобы не только мы вам помогали, но и вы нам. Как, прапорщик, вас по имени-отчеству?

— Роман Сергеевич Акулов.

Генерал повернул голову к ординарцу:

— Распорядись, любезный, чтоб поискали в картотеке Акулова Романа… Сергеевича… И поживее!

Офицер исчез. Его высокопревосходительство снова вздохнул, обратился к Таббе:

— Думать надо, сударыня, не только о себе, но и об отечестве. Меньше воровать, меньше зловредничать, меньше нарушать Господом установленные законы, меньше богохульствовать.

— Это вы мне говорите?

— И вам, и себе, и подчиненным, и даже государю.

— Государь также, по-вашему, ворует?

От такого вопроса генерал даже перекрестился.

— Не приведи господь!.. Император как раз подает нам всем пример пристойности, чести и добропорядочности. Были бы все, как их величество, может, и порядка в стране было бы больше.

Табба резко поднялась, вынула из сумочки револьвер, направила на городского голову.

— Будьте вы прокляты! — и несколько раз нажала на курок.

Генерал ткнулся лицом в стол и затих. На выстрелы тут же из двери выскочил растерянный ординарец. Глазков навел на него оружие, выстрелил, и офицер упал на паркет, так и не успев выхватить револьвер.

Табба и Илья, сунув оружие под одежду, двинулись к выходу. Бессмертная крепко держала под руку прапорщика, стараясь, чтоб он шел быстрее и увереннее.

Резаный, увидев их, выходящих из двери без сопровождения ординарца, сразу все понял. Дал знак напарнику, оба приготовились к отступлению.

Табба и Илья почти дошли до середины зала, когда из двери приемной выбежали сразу несколько офицеров, один из них отчаянно закричал:

— Его высокопревосходительство убили! Вот убийцы!.. Держите их!

Не дожидаясь, когда офицеры начнут стрелять, Резаный открыл огонь первым. От его выстрела упал один из них, остальные бросились врассыпную, извлекая оружие и стреляя.

Бессмертная, увлекая за собой хромающего Глазкова, лавируя между орущими, визжащими посетителями, почти достигла выхода, как вдруг Илья, намеревающийся выстрелить, откинулся назад, уронил револьвер и сполз вниз.