Солнечный меч
Шрифт:
– Жизнь человеческая полня тягот и лишений, и сложных испытаний, и трудных забот, – я снова пригубил вино, – Почему же не может человек хоть немного улучшить свой день, если есть такое средство?
Саид улыбнулся.
– Не пей много вина, о Али. Я знаю, что настанет день, когда ты не остановишься и выпьешь больше, чем нужно, чтобы стать веселым. Тогда ты поймешь, почему я так говорю.
– Как же я узнаю, что выпил слишком много?
– В тот день – никак. Ты узнаешь это на следующий день.
– Какой же смысл
– Чтобы узнать, сколько ты можешь пить, а когда пора остановиться.
– Почему же ты, мой друг, не скажешь мне, сколько дозволено пить?
– Сегодня хватит одного стакана. Потом ты будешь знать больше.
– Хорошо, – согласился я, – Простое указание легко выполнить.
Я поставил белый стакан с вином подле себя и весь вечер отпивал по небольшому глотку. Другие напитки тоже были хороши – сладкие и кислые, и с пряным вкусом приправ, и горькие холодные, освежающие.
– О Саид, – спросил я, – Но что же создатель даровал людям для того, чтобы возрадоваться каждому дню?
Он улыбнулся и погладил меня по руке.
– Создатель в неизъяснимой милости своей даровал нам небо и землю, солнце и луну, звезды и ветер. Мужчинам он даровал женщин, лошадей и сабли, а женщинам – красивые одежды, украшения и мужчин. Он даровал нам вкусную пищу и питье, и счастье жить этой жизнью каждый день.
– Достаточно ли этого? – усомнился я.
Саид тонко улыбнулся.
– Достаточно для каждого дня, о Али. Кроме того, для людей создатель приготовил познание.
– Что это?
– Неисповедимы пути создателя и не может человек познать его замыслы, ибо они так велики, что незримы для человека. Но познать даже самую малую частицу этих замыслов – великое наслаждение для человека.
По моему лицу понял он, что мне неясно такое объяснение.
– Когда ты очнулся в шатре, о Али, ты не понимал ни слова, что мы говорили тогда при тебе?
– Ни слова, о Саид.
– Но потом ты узнал наш язык и стал понимать речь?
– Так, о Саид.
– Потом же ты начал складывать слова в фразы и теперь говоришь со мной свободно.
– Да, всё это было.
– Радовался ли ты, когда стал узнавать речь и смог понимать и говорить?
– И очень сильно, о Саид! – воскликнул я, – Тяжело быть глухим и немым и не знать ничего, что тебя окружает!
– Вот ты и сказал, о Али! – он рассмеялся, – Ребёнок радуется, что может ходить и хватать что пожелает. Юноша садится на коня и берет саблю, девушка делает первые стежки иглой. И все радуются, что познают все больше.
– Велика твоя мудрость, о Саид…
– Велика мудрость создателя, что устроил мир таким образом.
– Но приходит день, в который этого становится недостаточно?
– Когда же приходит день, в который этого недостаточно, и люди начинают роптать на создателя…
– Что же делают они, о Саид? Что я буду делать, когда придет этот день?
– Разве
– Но он же настанет?
Я посмотрел на него прямо, и он отвел взгляд.
– Да, о Али, – произнес Саид, – Этот день настанет.
– Что же мне делать тогда? – повторил я, – Что делают люди в такие дни?
– Нашли же мы с тобой время, чтобы говорить о плохих днях посреди хороших!
– Не увиливай от ответа, о Саид.
– В плохие дни женщины плачут, а мужчины вдыхают дым наргиле, чтобы забыться.
– Что же, – решил я, – Плакать я не стану. А с дымом… Подождем до лихого дня, ибо я не спешу узнать, что это такое.
До поздней ночи продолжалось веселье, а потом я заснул прямо там, на подушках, под музыку и пение. Наутро я проснулся один в опустевшем праздничном шатре. Мне было одиноко, и печаль овладела моим сердцем. Никто не подал мне воды, и никого не беспокоило, вернулся ли я в свой шатёр. Был уже день, и солнце успело подняться над краем песков. Я вышел из шатра и пошёл вглубь селения.
Мне пришлось пройти мимо колодца, где женщины набирали воду. Снова чинно покрытые длинными платьями и платками, они, тем не менее, весело смеялись и болтали друг с другом, подставляя свои кувшины под струю воды, и совсем не торопились поскорее разойтись по домам. Завидев меня, они сразу перестали веселиться и сделались спокойными и скромными. Одна из девушек поставила кувшин с водой себе на голову и пошла между шатрами чуть впереди меня. Её стройный стан был так ровен, а бёдра так покачивались из стороны в сторону, что я не мог оторвать глаз от её фигуры. Вскоре она свернула с моего пути.
Я пришёл к шатру Саида, хотя расстались мы с ним лишь несколько часов назад. Пока я ожидал, сидя возле входа, как требовал того обычай, не позволяющий мужчине входить в шатёр, пока хозяин не пригласит его, мимо меня проскальзывали жёны Саида, закутанные в покрывала, безмолвные, грациозные и загадочные в своём молчании. Наконец, вышел Карим и поклонился мне, и сказал, что отец просит меня войти в его дом.
Саид приветствовал меня, протягивая мне руки.
– Привет и покой тебе, о Али. Входи же, и скажи мне, что привело тебя ко мне в этот час?
Он усадил меня на подушки, и мне подали воды и кофе со сладостями. Я думаю, что он сразу понял, чего я хочу, но учтивость, так свойственная этим людям, не позволяла ему заговаривать об этом первым. Я выпил воды, провёл ладонью по воспалённым глазам.
– Я хочу взять жену из твоего племени, о Саид Нур-Ашрам.
Молча смотрел на меня этот проницательный человек, и ни одной его мысли не мог я прочитать на его лице.
– Тебе нужна женщина, – наконец сказал он.
– Да.
– Али, я не могу дать тебе в жёны ни одну из дочерей моего народа.