Солнечная богиня
Шрифт:
– Это благая цель… – пробормотала Оля.
На мелководье под ними шныряли мальки, речные струи обтекали камни, вечернее солнце подсвечивало песок, и он казался желтовато-охристым, золотым…
– …Лера считает своего мужа некрасивым, неловким, нелепым, – с горечью продолжила Кристина. – Она не замечает главного – как он мил. Он добр, он великодушен. Он нежен! Я ненавижу сильных мужчин, мне не нравятся красавцы… Только нежность мне нужна, и ничего больше!
Оля невольно обернулась и взглянула на Викентия. Кажется, ее жених был и красив, и силен, и нежен… Весь комплект для полного
Часть третья
– Ну-с, и как они тебя встретили? – с живейшим любопытством спросил Степан Андреевич, сидя в высоком кожаном кресле, больше напоминавшем трон.
– Не слишком обрадовались… Да это еще мягко сказано! – с досадой произнес Павел.
– Хе-хе-хе… Ты ж у них главный конкурент! – ликовал Локотков-старший. – Хотел бы я это видеть…
– Иди к черту, – неприветливо буркнул Павел.
Он столько лет не был здесь, забыл уже все, но вместе с тем никакой радости от встречи с домом и его обитателями не испытывал. Все те же, все так же. Все тот же больной вопрос, который никому не давал покоя. Паршиво, что отцу нравится наблюдать за жалкой возней вокруг наследства. Степан Андреевич никого из своей родни не обнадеживал, но и не задвигал специально – пусть помучаются… Пусть гадают: есть оно, завещание, или нет.
– У Кеши невеста, ты видел? Валенька, кажется… Или Юленька?
– Ольга, – поправил Павел.
– Ну, пусть Ольга. Беленькая такая, хорошенькая. Во времена моей комсомольской юности я в самодеятельности играл. Мы ставили «Гамлета» Шекспира, и Офелию у нас играла вот такая же – беленькая и хорошенькая. Имени тоже не помню. А я, разумеется, был Гамлетом…
Старинная дорогая мебель. Роскошная лампа на столе. На стене парадный портрет хозяина – кисти Шилова, в дорогой золоченой раме. Тяжелые портьеры, не пропускающие света, а под ними легчайшая белоснежная кисея, трепещущая на ветру, – дверь на балкон была распахнута, и из сада тянуло ночной свежестью.
– Я ведь скучал по тебе, Пашенька! – с удовольствием произнес старик. – Что ж ты раньше не приехал? Я ведь тебя еще в феврале звал…
– Раньше не получилось.
– Послушай, голубчик, но я в любой момент могу… хе-хе!.. копыта откинуть. Ты об этом думал?
– Думал.
– И что же, мы так и не простим друг друга? – всплеснул руками Степан Андреевич.
– Прости меня, – равнодушно ответил Павел, глядя на развевающуюся занавеску.
– Прощаю, конечно… – вздохнул Степан Андреевич. – Только от статей тех, газетных, давних, я особо не пострадал. Даже больше скажу: мне от них только славы прибавилось. Меня жалели, мне сочувствовали – вон, мол, сын какой оказался! Любит, любит народ страдальцев… Сейчас не Павлика Морозова, невинно убиенного отрока, жалеют, а его папку!
– Так в чем же дело? – с раздражением спросил Павел.
– Так и ты меня прости, Пашенька! По-настоящему прости, а не на словах!
Павел некоторое время молчал, а потом принялся ходить взад-вперед по комнате. Половицы скрипели под его ногами… Степан Андреевич следил за сыном.
– Не могу забыть маму, – пробормотал Павел. – Ты ее предал. Ее и меня. Ты нас бросил.
– Паша, она сама от меня ушла, да и тебя забрала в
– Она ушла, потому что узнала, что у тебя Галочка эта есть, – с отвращением произнес сын.
– Неправда! Сначала мы с твоей мамой расстались, а только потом уж я с Галочкой сошелся… Да и чего вспоминать, все умерли давно – и та, и другая!
– Мама из-за тебя умерла. Она перед смертью мне сказала, чтобы я тебя не прощал.
– Фанатичная женщина… – скорбно вздохнул старик. – Впрочем, все они такие. Послушай, Пашенька… Давай забудем прошлое. Совсем забудем!
– Не знаю… – мрачно ответил Павел. – Не знаю, получится ли у меня… Наверное, нет.
Он вспомнил лицо своей матери, ее глаза, сияющие исступленной, вдохновенной ненавистью: «Он негодяй. Никогда не прощай его. Никогда не считай его своим отцом, потому что он – преступник. Он предал меня, он предал нас обоих!..»
Ненависть питала ее и одновременно сжигала, и она сгорела в этом пылающем костре совсем молодой, даже перед смертью повторяя как заклинание эти слова: «Он предал нас…»
– Всего доброго, Ольга Витальевна! – крикнул охранник из своей будки. – До завтра!
– До завтра! – проходя мимо, Оля приветливо махнула ему рукой.
Вдоль высокого каменного забора она дошла до развилки и свернула к реке. Тропинка эта, узкая и заброшенная, нравилась ей гораздо больше, чем широкая асфальтированная дорога, по которой тоже можно было добраться до дома Локотковых.
Она сняла босоножки и босиком пошла по затоптанной жухлой траве. В это время прохожих почти не встречалось – отдыхающие дружной толпой штурмовали столовую.
Ярко светило солнце, обжигая открытые плечи, – на Оле был легкий сарафан, веселой желто-зеленой расцветки. «Господи, сегодня опять Силантьеву позировать!» – с досадой вспомнила она.
Было тихо, лишь надсадно звенели кузнечики вдоль тропинки, и поэтому, когда неподалеку затрещали кусты (словно медведь через них ломился), Оля невольно испугалась.
– Ой… – растерянно пробормотала она.
Впереди нее на тропинку буквально вывалился Павел в потертых грязных джинсах и насквозь мокрой от пота майке.
– Добрый день! – сказал он, вытирая тыльной стороной ладони лоб. – Ольга – да?..
Она ничего ему не ответила, просто смотрела на него.
– Что вы там делали, в кустах? – наконец растерянно спросила она.
– Вы думаете, я сидел в засаде, поджидая вас? – усмехнулся он. – Ничего подобного! Я шел по дороге – вон там… – он показал направление. – А потом увидел вас сверху. Никак не ожидал, что склон окажется таким крутым… – он принялся отряхивать джинсы.
Оля не понимала, боится она или нет этого человека. Судя по всему тому, что она о нем слышала, надо было по крайней мере опасаться злодея и грубияна Павла, но почему-то страх вдруг покинул ее.
– Вы хотели догнать меня, чтобы поздороваться? – с интересом спросила она.
– В общем, да… – он стянул майку через голову и принялся вытирать ею вспотевшее лицо. – Жарко как! – Он перекинул майку, уже окончательно потерявшую вид, через плечо.
– Да, жарко, – согласилась Оля, шагая по узкой тропинке. Павел следовал рядом.