Солнце в кармане
Шрифт:
При прорыве, преследовавшие их "душманы", неизбежно столкнулись с безоружной, таковы правила, администрацией лагеря. И принялись отвязываться на "гражданинах начальниках".
Более половина "белого" отряда прорвалось — не рассеялось, и не свалилось прибитым. Загодя отработанным манером "Войны Беспредела" забаррикадировались. Их пытались поджечь, высадили стекла в окнах — но загороженные кроватями проемы не способствовали нападавшим. Но откуда-то появились подобия таранов и войско Палестинского Халифата пошло на штурм в чаде и дыме.
В это
Ваня оглянулся: в дверь вносили, вводили первых пострадавших, унесших ноги от основного очага бунта. По санчасти забегали военные, готовясь к Акту Миротворчества. Зоновский Омон готовил, подгонял свою сбрую.
Ваня с санитарами присоединился к ним. Его пытался изолировать один из начальников. Но на выручку пришел его друг — врач. Услышав мнение о нем и других врачей, начальник, взглянув в Ванины глаза, увидел там что-то такое, что сказал:
— Пусть идет. Каску ему только дайте. И бронник.
Ваня стал отнекивался. Но ему раздраженно пояснили:
— Не о твоей башке забочусь. Чтоб не выделялся. Наши же тебе и дадут просраться.
Когда он с отрядом вошел в Зону, то понял — все уже кончилось или кончается. Но в бой, в самый решающий его момент, когда казалось — вот, вот и рухнут преграды барака — вступили китайцы.
Вооруженные палками они муравьями посыпались мусульманам на спины. Это в тот момент, когда они большей частью уже застряли в узких проемах при штурме европейского барака.
Омон резким дружным рывком окружил основной очаг. Заорали в мегафон команды. Китайцы дружно побросали палки, а "душманы", в большинстве своём, уже ползали побитые… Омоновцы тут же принялись "винтить" руки зекам и партиями отпралять их вдругой конец лагеря.
Вокруг, хромая и постанывая, пытались расползтись ни как не агрессивные кучки покалеченных людей. Омоновцы облегченно вздохнули и чуть расслабились. Ваня, сняв каску и вручив её ближайшему омоновцу, вырвался из строя и побежал к бараку.
Но не одной жертвы не попалось на его пути, никого, на ком отвести душу. Он завернул в какую-то разгромленную нишу, сел на пол, и заплакал.
Он не плакал когда его бил отец, он заплакал лишь, когда обнялся с бабушкой Марусей, но тогда он плакал непроизвольно. А сейчас он хотел плакать, и он плакал навзрыд. Он рвал на себе одежду и царапал до крови лицо и грудь, но жечь жара не проходила. Это огонь полыхнул в мозгу и обжег всё тело сразу, как только он увидел, кого ударил.
Он чувствовал, осязаемо чувствовал тот краткий, микронный миг, который надо было остановить, попридержать. Пусть и не смочь остановить удар, но притормозить — снять, те лишние килограммы силы, оказавшиеся убийственными. Смертельными для, впервые может быть, именно в лагере, ставшего жизнерадостным Беннаса.
Именно в лагере, у Беннаса оказался первый настоящий друг, который доверил ему дело по силам, и который заставил его поверить в нужность его малого участия. И, главное, поверить в Не бесполезность жизни, в её Не безнадежность.
Ваня
Время и Сила (Энергия). Они взаимозависимы и взаимо обращаемы. И меж ними нет преграды понятий Пространства и Жизни. Пространство и Жизнь зависят от них, и не могут без них. А они — нет. Время и Сила.
………………
С Ваней грозились разобраться зоновские начальники, навесив на него, и бунт, и убийство Беннаса. Но всё откладывали, будто винтики бездушного механизма исполнения наказания одушевились, и вот, вдруг, не трогают человека, страдающего из-за гибели друга.
Но говорили, что Ваню пугают только для порядка. Виновными за всё будут заявлены другие, до кого раньше было трудно добраться. Несколько раз приятель медик садился рядом и втолковывал Ване, что он не виноват. Беннас и так был не жилец. Ему стоило, чуть сильней поскользнутся. И не надо ударяться головой. Нет, — просто сильнее встряхнуть её, и ниточка его жизни окончательно бы лопнула.
Что и случилось тогда, когда он по радостной своей дури бежал сообщить, успеть первым, радостную весть. Ванино дело передали на рассмотрение по досрочному освобождению.
Оказывается: Ваню не щадили, а ждали высоких гостей из специальных служб для участия в Ваниной экзекуции. А может и для отдельной беседы.
Экзекуция не получилась. Ване постановочным голосом сообщили, сколько ему карячится за убийство шведского подданного. И за многое другое, если потребуется, по списку. Но он так посмотрел на заседавших господ начальников, в погонах и без, что старший беспогоный подал какой-то знак и представители местных зоновских властей быстренько покинули помещение. Старший еще раз, в тишине, внимательно посмотрел на Ваню и сказал просто и прямо:
— Вы будете работать на службу внешней безопасности России?
Ваня в тон ему и ответил коротко:
— Да, буду.
…………………………….
После знаменательной вехи в Ваниной жизни — разговора с людьми в штатском, его скорейше освободили. Перед самыми открытиями прощальными зоновских ворот, сам господин кум лагеря, вышедший его проводить, посетовал:
— Ты вот уезжаешь, а глади — порядок при тебе установился не плохой. Кого порекомендуешь в лидеры под тип "Смотрящего", что б в зоне тишь была?
— А кого-нибудь из армян. Они хоть договариваться умеют.
— Но с тобой не договорились?
— Я, — сказал Ваня, — особый случай. А тебе главное, что б тишина была. А это чаще не гегемония какой либо группы над всеми, — а баланс интересов и сил. Армяне это смогут. Чего — чего, а считать они умеют.
— А я думал того длинного Южноафриканца подтянуть.
— Упаси тебя Бог! Если не хочешь трупы тележками вывозить. Скоропостижно и по неустановленной причине скончавшихся.
…………………………..