Солнце отца

Фанетти Сьюзен

Ее отец ответил на ее вопрос одним из своих собственных.

— Что бы ты сделала?

Если только это не была армия — а с чего бы ей здесь быть? — отряд охраны был в значительном меньшинстве. В потрясающем воображение меньшинстве. Но Сольвейг не думала, что они сбежали.

— Затаилась в засаде.

— И я.

Легкий смешок сорвался с ее губ, удивив ее саму; здесь не было ничего забавного.

— Нет, ты бы так не сделал. Ты бы поднялся во весь рост и принял все копья на себя.

— Да, я бы испытал такой порыв.

Но если бы я последовал ему, я был бы безрассуден и подверг бы риску не только себя. Как Ульфхедин, я должен сражаться с любым врагом, которого встречу. Но как ярл, я должен думать о людях, которых веду за собой. Это постоянная битва, которую я веду в своем сердце всякий раз, как беру в руки оружие, — между огнем в крови и мудростью в разуме. — Он смерил ее взглядом. — Каким был бы разумный путь для этих воинов?

Сольвейг поняла, что отец учит ее. Делится своей мудростью. Именно так он всегда и делал — размышлял вслух, спрашивал ее мнение и анализировал то, что она предлагала.

Мать учила ее сражаться, становясь с мечом напротив нее. Отец учил ее лидерству, становясь рядом.

И теперь Сольвейг задумалась над вопросом, который он задал. Что было бы разумнее для небольшого отряда? Если бы это был и в самом деле небольшой отряд, и горизонт вдруг заполнился полудюжиной кораблей, то следовало бы спасаться бегством. Но что если у них был приказ удерживать позицию? Стал бы Толлак оставлять большое войско так далеко на севере, в городе, который он сжег дотла, не зная, насколько сильное войско приведут с собой ярлы Вали и Леиф? Не зная, вернутся ли они вообще после столь долгого отсутствия?

Прежде чем ответ успел сформироваться в ее сознании, запела стрела, и все вопросы отпали. Стрела вонзилась в землю у ног Хокона.

Одна стрела. Все уставились на нее, подняв щиты, но враги больше не стреляли. Сольвейг поняла, что эта стрела означала одно из двух: предупреждение или случайность. В любом случае, это послужило уведомлением.

Она увидела, что ее отец собирается закричать это; его грудь наполнилась воздухом и расширилась.

— ЛЕС!

Он побежал вперед без прикрытия и щитов, и бойцы подхватили его рев и бросились в атаку вместе с ним.

— оОо~

— Дай посмотреть. — Мать Сольвейг взяла ее за подбородок и повернула голову к себе. Прищурившись, она изучила рану на лбу Сольвейг.

Для Сольвейг глаза ее матери были просто глазами ее матери. Она видела их со дня своего рождения, и в них не было ничего странного. Конечно, она понимала, что они разные, но ее никогда особо не беспокоил вопрос о том, почему правый глаз Бренны Ока Бога так сильно отличался от левого. В нем либо была сила Всеотца, либо нет; в любом случае Бренна была матерью Сольвейг, и ее глаза были ее глазами.

Но она знала взгляд, от которого леденели сердца других, и понимала, почему. Особенно сейчас, когда эти

разные глаза светились на лице, перепачканном кровью и грязью. Любому, кто не был воспитан этой женщиной, они действительно могли бы внушить ужас.

— Все хорошо, мама. — Сольвейг вырвалась из объятий матери. И все было хорошо… ее ударили рукоятью меча, и у нее болела голова, но это была единственная рана, которую она получила в бою.

— Я рада. Но рану надо закрыть. Отправляйся к Гудмунду.

У боевого целителя было бы время зашить рану; у него было не так уж много дел. Немногие получили ранения в этой битве, и еще меньше было тех, кто ранен серьезно. После трех недель боев они потеряли меньше дюжины людей, и они уничтожили все силы Толлака, с которыми столкнулись. Всю дорогу через Карлсу и большую часть пути через Халсгроф они прошли, как карающий бич.

Нет, не как бич. Это Толлак и Гуннар были бичом, ударами выжигавшим себе путь с севера на юг. Город Халсгрофа, хотя и оставался нетронутым и не покинутым людьми, выглядел едва ли лучше Карлсы. Половина его была сожжена, и только половина жителей осталась в живых.

Люди, которых они там встретили, освобожденные от захватчиков, описывали пережитое опустошение. Пусть Толлак и вступил в союз с Гуннаром, но именно люди Гуннара уничтожили Карлсу, а когда Толлак ополчился на своего союзника, та же участь постигла Халсгроф. Они не допустили полного уничтожения только потому, что битва была почти на равных — люди Гуннара сражались против людей Толлака, альянс распался.

Из-за того, что Леиф и отец Сольвейг забрали в набег на Франкию самых сильных воинов, у Карлсы почти не осталось способного сражаться войска. То же самое было и в Гетланде. У них не было никакой надежды предотвратить нападение.

А теперь эти налетчики и армия Меркурии разбили лагерь на южной окраине Халсгрофа. Они освободили город, убив всех врагов, которых встретили.

Было странно разбивать лагерь в собственном доме. Здесь, в Халсгрофе, чувство тоски было не таким острым, как в ту первую ночь, после того как они перебили крошечный отряд в Карлсе и разбили лагерь возле руин, которые были их большим залом, их настоящим домом. Сольвейг просидела всю ту ночь, свернувшись калачиком в объятиях Магни, и чувствовала, как внутри нее бушует утрата.

После трех недель, недель сражений и побед, острие этой боли притупилось. И все же нереальность того, что им приходится стоять лагерем, как захватчикам, в собственном доме, — приходится, потому, что у них больше не было дома, — терзала ее сердце.

Мать протянула ей полоску чистой ткани. Сольвейг взяла ее и прижала ко лбу.

— Ты хорошо сражалась сегодня, дочь моя. С твоей грацией и силой владения мечом мало кто сравнится, будь то мужчина или женщина.

Ее мать никогда не хвалила попусту, и никогда раньше она не хвалила Сольвейг так открыто. Ее слова проникли в душу.