Солнце обреченных
Шрифт:
– Однако здесь душно, – сказал поручик, упирая лицо платком, – нельзя ли приоткрыть окно?
– Отчего же, можно, – согласился Жемов и крикнул: – Эй, Степан, отвори раму!
Слуга, услышав зов хозяина, послушно влез на подоконник и открыл створку. В комнату ворвался свежий морозный воздух, дышать стало немного легче.
– Ну как, хорошо? – осведомился ротмистр.
– Да, благодарю вас.
– Продолжим?
– Разумеется.
С этими словами Мишель вынул из колоды карту и положил перед собой. Жемов метнул направо даму, налево – шестерку.
– Не боитесь ставить на пики? – усмехнулся ротмистр. – Говорят, они приносят несчастье.
– Я не верю в приметы, – отозвался поручик, – если уж везет, то везет во всем, а если нет – то и масть не поможет.
– Сегодня фортуна к вам, видимо, не благоволит, – заметил ротмистр, кладя направо бубнового валета.
– Черт, – выругался Мишель, бросая проигравшую карту под стол, – действительно, не идет игра…
Он встал, Жемов спокойно собрал лежащие перед ним ассигнации и жестом пригласил следующего игрока. Мишель отошел к окну, достал из кармана портсигар и вынул тонкую черную сигарку. Закурил от свечки, выпустил струю ароматного дыма и рывком расстегнул ворот мундира – в комнате все еще было душно.
– Не расстраивайся, – подошел к нему Анатоль Теплицкий, – говорят, не везет в карты, повезет в любви!
Мишель скептически усмехнулся:
– Что-то в последнее время мне в этом тоже не везет. Наверное, потерял где-то я свою удачу… Как с Кавказа перевелся, так не идет дело: и в карты проигрываюсь, и в любви получил отставку.
– Ты имеешь в виду свою обоже, Алину Иваницкую? Так у тебя с ней все вроде бы было хорошо…
– Было, – сквозь зубы сказал Мишель, гася сигарку о подоконник, – а теперь нет. Не поверишь, Анатоль, она мне с кем-то изменяет!
– С чего ты взял?
– Позавчера после спектакля зашел к ней, как всегда, в уборную, чтобы пригласить к Максим, а она и говорит: "Не могу сегодня, Мишель, устала очень, давай лучше завтра…" А вчера узнал от горничной, что после моего ухода Алина быстро собралась, села на извозчика (он уже ждал у подъезда) и была такова. Где провела вечер, никто не знает, но вернулась к себе почти под утро. Вот я и хочу выяснить, к кому Алина ездила, а потом вызвать мерзавца на дуэль и пристрелить.
– Тебе нельзя, Мишель, – рассмеялся Теплицкий, – если узнают о дуэли, мигом отошлют обратно на Кавказ.
– Тогда просто набью наглецу физиономию, – решительно заявил Романов, – это-то мне можно?
– Конечно, – согласился Теплицкий, – только стоит ли? Ведь все смеяться станут – Мишель Романов подрался, как извозчик, из-за какой-то танцорки! Брось, забудь про Алину. Вокруг столько хорошеньких девиц, глупо переживать из-за одной.
– Ты не понимаешь, Анатоль, – вздохнул Мишель, – я ее, кажется, люблю…
Теплицкий внимательно посмотрел на Романова и предложил:
– Может быть, пойдем, прогуляемся, все равно тебе здесь делать нечего – все уже спустил.
– Пожалуй, – согласился Мишель.
Приятели вышли на улицу, морозный воздух после душной комнаты
– Хорошо-то как, – вздохнул Теплицкий, – просто как в рождественскую ночь.
– Подмораживает, – поежился Романов и запахнул шинель поглубже, – завтра, наверное, на разводе заледенеем…
– Ты лишен поэтического воображения, – возмутился Анатоль, – в такую ночь надо стихи слагать, а не о разводах в Манеже думать.
– Этим пусть мой кузен Константин занимается, – заметил Мишель, – а я вирши писать не умею. Пойдем лучше в дом, а то я уже замерз.
– Что ты хочешь, это же не Кавказ, – улыбнулся Анатоль, – кстати, ты уже обдумал предложение Шуваловского?
– А ты откуда знаешь про наш разговор? – удивился Романов.
– Мишель, – снисходительно произнес Анатоль, – я один из тех людей, о которых тебе говорил граф.
– То есть ты – заговорщик? – насторожился Романов.
– Ни в коем случае, – успокоил его Теплицкий, – если хочешь, я – контрзаговорщик. То есть тот, кто выступает против всяких революций и революционеров.
– И много вас таких?
– Поверь, предостаточно. Если я назову тебе фамилии (чего я, конечно, не имею права делать), то ты очень удивишься. Это все люди, обладающие властью и немалым влиянием.
– Но зачем вам я? – спросил Мишель. – Я в столице недавно, большого веса при дворе не имею…
– Нам важно одобрение всех членов царской фамилии, – сказал Анатоль, – только тогда мы сможем добиться нашей цели.
– И чего же вы хотите?
– Прежде всего – убедить государя отказаться от пагубных шагов, к которым его упорно подталкивают. По нашим сведениям, Лорис-Меликов подготовил записку, в которой изложил план неких политических реформ. По сути, это проект будущей конституции. Но согласитесь, Мишель, Россия к ней еще не готова. Попробуй-ка объяснить уездному предводителю, что его бывший крепостной имеет такие же права, как и он. Сразу же поднимется крик о дворянских привилегиях, дарованных еще при царе Горохе! Наши помещики и так весьма недовольны тем, что государь освободил крестьян, а тут еще конституция… Может произойти раскол общества, и тогда 1825-й год покажется детской шалостью. Я понимаю: Александр Николаевич уже не молод, он устал от дел, озабочен семейными проблемами. Так надо помочь ему, принять на себя груз ответственности за будущее России…
– А какая тебе, Анатоль, от всего этого выгода? – поинтересовался Романов.
– Абсолютно никакой, – спокойно ответил Теплицкий. – Пусть это звучит несколько высокопарно, но для меня интересы государства намного дороже личных выгод. Социалисты мечтают уничтожить мой дом, мою России, а я обязан ее спасти. В этом, наверное, и заключается мой интерес.
Молодые люди прошли немного, свернули с Итальянской на Садовую, остановились на углу. Романов достал еще одну сигарку, закурил.