Солнце для всех
Шрифт:
Я слегка приподнялся, чтобы разглядеть, что происходит, и, к своему удивлению, обнаружил, что внимание приглашенных сконцентрировалось вокруг студентки, моей переводчицы, причем без каких-либо усилий с ее стороны. Напротив, она скромно сидела с краю, ела (немного) и по большей части молчала. А вот мои коллеги, знаменитые ученые из европейских и иных стран, обращались к ней с разными вопросами, говорили изысканные комплименты и всеми способами пытались завоевать ее внимание. Поскольку меня больше никто не отвлекал разговорами, я тоже решил
Я еще раньше заметил, что ее фигура далека от идеала. Да, у нее были прекрасные, удивительно округлые плечи, чуть ниже из выреза белоснежного платья выдавалась роскошная грудь. Однако ее бедра решительно были широковаты, ноги полноваты и лишены изящества. А вот лицо ее, на что я, занятый разговором, сначала не обратил внимания, было прекрасно, несмотря на неправильные черты. Была в этом лице какая-то впечатлительность, нежность в сочетании с чувственностью. Только тогда я увидел, что от девушки исходила… необыкновенная свежесть. Вот почему мои ученые коллеги, серьезные мужчины в годах, совершенно потеряли головы в ее присутствии, раскраснелись, стали молоть чепуху, алкоголь полился рекой, а под потолком завис дым от профессорских трубок. Брошенный в одиночестве на противоположном конце стола, я смотрел на Басю, которая то и дело мило и многообещающе смеялась.
Ресторан постепенно пустел. Я попросил счет. Мои коллеги взяли в гардеробе плащи и зонты, и мы толпой вышли на улицу в теплую майскую ночь. В центре города было пусто и тихо, лишь издалека доносился шум Некара. Настало время прощаться и расходиться по гостиницам. Вдруг я почувствовал в своей руке нежную ладонь Баси и, сам не знаю почему, спросил ее:
— Может, вы согласитесь завтра со мной пообедать?
— С удовольствием, пан профессор, — ответила она.
— Здесь же?
— Да, прекрасно.
И она ушла в ночь, а мы, ученые, профессора, всемирно известные шекспироведы, смотрели ей вслед, пока ее фигура, двигавшаяся вниз по узкой улочке, не исчезла из поля нашего зрения.
На следующий день мы с Басей пообедали. Два дня спустя я вернулся в Варшаву, а спустя неделю в моей квартире, в которой после развода я жил один, раздался звонок в дверь. Я знал, что приехала Бася, и был бесконечно счастлив.
В конце сентября, перед самым началом очередного академического года, она стала моей женой.
То, что я чувствовал, невозможно описать словами. Это была непостижимая смесь нежности, страсти, безумства. Мои друзья-ученые были правы. Если и существовала когда-либо на свете женщина, созданная для любви, то это была Бася, озарившая осень моей жизни. А как она занималась обустройством нашей уютной, удобной квартиры с венецианскими окнами, выходившими в парк! Мой дорогой друг, никогда в жизни я не испытывал ничего подобного и уже никогда не испытаю, но я счастлив, что мне было дано это пережить.
Мы старались обустроить нашу жизнь. Годы обучения Баси в Тюбингене были засчитаны в университете, и вскоре она начала работать
Я восхищенно наблюдал, как она, задумавшись, грызет карандаш, как нежно касается пальцами клавиатуры, потягивается и зевает, утомленная изучением какой-нибудь из книг, которые я предусмотрительно ей подсовывал.
Работа Баси показалась мне выдающейся, но для того, чтобы не полагаться лишь на свое, возможно, субъективное мнение, я дал прочитать ее моему коллеге профессору Загурскому. Спустя три дня профессор предложил мне встретиться в кафе. Мне хотелось, чтобы он пришел в наш с Басей дом и познакомился с ней, но он вежливо отклонил приглашение. Мы встретились в маленькой кофейне в Лазенковском парке.
Вид у профессора Загурского был несколько озабоченный. Он нервничал и явно не знал, с чего начать. Я был несколько обижен его отказом прийти к нам в гости, поэтому не хотел упрощать ему задачу. Наконец он собрался с духом и сказал:
— Работа солидная, добросовестная и заслуживает положительной оценки.
Тут он прервался, и долгое время мы сидели молча. Тогда я не выдержал.
— И что?
— Что же? — еще более озадачился Загурский. — Видимо, ничего.
— Как так ничего?!
— Вот ведь какая возникает проблема… — Он нервно помешивал кофе. — На мой взгляд, большая проблема.
— Какая еще проблема? О чем ты, черт побери?
Загурский, мой старый друг еще со студенческих времен, грустно посмотрел на меня.
— Все в этой работе так, как должно быть, — сказал он. — Но вот ее там нет.
— Не понимаю…
— Ты ведь столько лет преподаешь и прекрасно знаешь, о чем я говорю. В каждой работе есть что-то личное, какая-то завороженность, порой необоснованная, неуместное и нелепое рефлексирование, новое открытие Америки. Словом, все те слабости, которые присущи молодости: недостаток опыта и «свое» видение. А здесь ничего этого нет.
— Как это нет? Здесь такие мысли, я бы даже сказал откровения…
— Это твои мысли, — сказал Загурский, глядя мне прямо в глаза. — Я знаю тебя много лет, и все эти мысли, можно сказать, помню наизусть.
Я прикусил губу.
— Она прелестная девушка, — продолжал мой друг. — Можно даже сказать — обворожительная. Но кто она — неизвестно… Что любит, что ненавидит…
— Она любит меня!
— Я бы на твоем месте не был так уверен.
Я почувствовал ненависть к Загурскому.
— Ты просто мне завидуешь, — вспылил я. — Вы все мне завидуете.
— Конечно, мы тебе завидуем, — улыбнулся он. — Но это чувство не лишает меня здравого рассудка. Что-то с ней не так. Будь осторожен, все это может закончиться катастрофой.
Я схватил Басину магистерскую диссертацию и, смеясь, встал из-за стола. Я еще обернулся и крикнул, что он мне больше не друг. А этот подлец спокойно сидел и помешивал ложечкой свой кофе, словно ничего не случилось.