Солнце для всех
Шрифт:
Но тяжелее всего становилось после наступления сумерек. Я чувствовал их приближение, а потом они находились где-то рядом до самого рассвета. Я боялся заснуть, выйти на улицу, но больше всего боялся подойти к роялю. Мне прописывали всевозможные лекарства, ничего не помогало. Я играл на все более плохих сценах, в зрительных залах появились пустые места, их становилось все больше. В конце концов Анджей привез меня сюда. На следующий день приехала мама. Она сидела на вашем месте и твердила, что это ее вина. А те четверо сидели рядом и кивали. Черти!
Больной опустил голову и замолчал.
—
— Что они могут говорить? «Еще полгода, дорогой друг, всего полгода». И так я нахожусь здесь уже три года. Я стал более спокойным, это правда. Утром фенактил, днем фенактил, вечером фенактил. Лекарство делает свое дело, поверьте. Они приходят не так часто, как когда-то, и я уже гораздо меньше боюсь. Только сумерки по-прежнему переношу очень болезненно.
— Вы, наверное, играете в свободное время, — сказал Ян. — Я видел в зале пианино.
— А вот играть мне как раз запрещено, — грустно улыбнулся юноша. — Только на Рождество главный врач позволяет мне играть колядки. Полагаю, никто никогда здесь не играл лучше меня. В нашем маленьком больном мире я все еще гениальный музыкант. Может, я даже почувствовал бы себя счастливым, если бы не сумерки, эти проклятые ежедневные сумерки.
Пианист закрыл лицо руками. За окном медленно темнело. Этажом выше кто-то истошно кричал. В коридоре раздавались скрип коляски и звяканье столовых приборов. Развозили ужин. Возле каждой тарелки в маленьком коричневом стаканчике лежала таблетка фенактила, несущая успокоение потерянным, больным, одержимым. На неподвижно лежащего Пианиста безжалостно обрушилась ночь.
Глава третья
ДОЦЕНТ И ПАНИ ВЕДУЩАЯ
Доцент Красуцкий, возглавлявший отделение 3 «Б», был для пациентов почти богом. Больные мучились неделями, чтобы понять, что с ними произошло, а он умел объяснить их состояние несколькими словами. Пациенты терялись в догадках, что будет с ними дальше, а он знал это и без труда мог описать им их будущее. Больные надеялись, что им станет легче и они вдруг выздоровеют. Красуцкий не заблуждался, он знал, что в девяносто пяти случаях из ста никакого выздоровления не будет и не может быть, но не говорил об этом пациентам по причине своей деликатности.
Единственное, чего доцент Красуцкий не знал, так это того, почему именно эти, а не другие люди страдали шизофренией, психозами, неврозами, депрессией. Ему были известны разные теории на этот счет, он прочитал немало диссертаций о происходящих в человеческом мозге химических процессах, познакомился с работами, авторы которых утверждали, что для психики огромное значение имеет окружающая обстановка, но так и не отыскал исчерпывающего объяснения.
Многие годы главного врача не покидало ощущение, что шизофрению и другие душевные болезни посылает людям Творец, лично режиссирующий каждый случай. Конечно, Красуцкий не был таким глупцом, чтобы делиться с кем-нибудь своими догадками; напротив, он научился так деловито и учено рассуждать ни о чем, что в кругу психиатров прослыл очень авторитетным специалистом. Можно сказать, он вел двойную жизнь, попеременно обращаясь то к правилам научного мира, то к Божественному
Так он лечил и больных. Назначая им фенактил и другие лекарства, а порой и электрошок, он был глубоко убежден в том, что против воли Божией, выраженной таким мучительным способом, бесполезен любой электрошок. И по большей части был прав.
Взгляды доцента Красуцкого, которые любой психиатр признал бы заблуждением, для больных были спасением. Он лечил их так, как мог, не мучил процедурами, не боролся с судьбой, не испытывал на страдальцах новых революционных методов лечения. Он создавал им все условия для больничного существования. Кто-то из пациентов переживал здесь великую любовь, кто-то писал стихи или картины, кто-то с большим удовольствием прогуливался по парку. Так и проходила жизнь у доктора и его пациентов.
Два дня спустя по прибытии в отделение 3 «Б» Яна пригласили в кабинет главного врача. Красуцкий указал ему на удобное кресло, стоящее напротив его письменного стола, и, изучив результаты обследования, которое было проведено самым тщательным образом, спросил:
— Значит, вы ничего не помните?
— К сожалению, ничего, пан доцент.
— Типичный случай. А вы стараетесь что-нибудь припомнить?
— Очень. Без конца об этом думаю, но…
— Не надо так уж стараться. Зачем постоянно думать об одном и том же? Ведь много других тем.
— Но мне нужно знать, кто я.
— Действительно нужно?
— Конечно. Как же иначе? Это ведь самое главное.
— Вы уверены? — Доктор улыбнулся. — Впрочем, это немаловажно. Хочу вкратце объяснить, что с вами произошло. Сначала было предположение, что ваша амнезия вызвана ударом по голове. Так часто бывает.
— На меня напали и ударили по голове?
— Обследования не показали ни малейшего следа удара. На вас никто не нападал.
— Что же в таком случае со мной случилось?
— Ваше состояние также могло быть вызвано болезнью мозга, например, синдромом Корсакова, но ничего подобного исследования не подтвердили. Вы совершенно здоровы.
— Так почему же я ничего не помню?
— Вот именно. Я полагаю, вы не помните, потому что не хотите помнить.
— Но я очень хочу!
— Вы заблуждаетесь. Осмелюсь предположить, в вашей жизни случилось какое-то несчастье, возможно, трагедия. Сначала вы пытались справиться с этим рациональными способами, но это ничего не дало. Потом вы стали надеяться на чудо, но его тоже не произошло. Не в силах побороть проблему, мозг воспользовался защитными механизмами психики и вытеснил переживание.
— Я не совсем понял. Что вытеснил?
— Всю жизнь. Вы выбросили из головы всю свою жизнь и обрели свободу. Вас должно это радовать.
— Но я не рад. Я очень несчастлив.
— Вот здесь собака и зарыта. Поскольку нечеловеческим усилием вам удалось все забыть, то, ясное дело, вспомнить вы ничего не сможете. Слишком сильные механизмы психики задействованы. Бесполезный труд, пан Ян.
Ян был в отчаянии.
— Значит, я… так будет всегда?
— Не обязательно. — Красуцкий склонился над бумагами. — Самому не удастся вспомнить. Но ведь мы можем воспользоваться помощью извне.