Соль
Шрифт:
Мужчина, с которым я подрался, Лихновски, все еще находился в больнице и, когда я зашел к нему в палату, попробовал издеваться надо мной. Его голос не набрал полную силу. Часто прерываясь, чтобы хорошенько прокашляться, насмешник напрягался, чтобы кричать как можно громче:
– Итак, ты стал ригидистом в работе, как и в сексуальной жизни! Я многое слышал о тебе от второй сестры.
– Во всяком случае, – парировал я, – мои легкие нормально функционируют.
Мы почти закончили выращивать для него новый орган, но в те дни (или, может, до сих пор? – я давно не работал в больнице)
Лихновски покраснел как лангуст, изо рта маленькими каплями потекла слюна.
– Ты, ригидистская рожа! – заорал он. – Как только встану на ноги, я убью тебя! Убью собственными руками!
– Или я тебя, – спокойно ответил я, – у меня легкие сильней.
– Это все из-за тебя!…
– Ничуть не жалею о случившемся.
– Ригидистская свинья! Думаешь, не знаю, что ты такое? Не знаю, что у тебя на уме? – Тут он обратился к остальным людям в палате, оглушая их хриплым криком: – Он у нас дипломат, так? Он устроил нам иерархию! Собирается превратить нас в сенарцев, послушных рабов! Неужели вы не понимаете?
Это было уже слишком. Я подошел к кровати и прижал подушкой его лицо. Он схватил меня за запястья и попытался оторвать мои руки, но ничего у этого слабака не вышло. Около двадцати секунд я не отпускал его, довольно долго для человека с половиной легкого, затем позволил дышать опять. Его лицо стало бордовым, а в теле не осталось сил даже для выкрикивания проклятий. Лихновски уставился на меня покрасневшими, вылезшими из орбит глазами с непередаваемой ненавистью.
Но я о нем уже не думал, а пошел прямиком к Турье. В тот раз она пребывала в на удивление хорошем настроении. Глаза ее блестели.
Мы вышли наружу к яркому свету солнца и свирепому, соленому ветру, решив прогуляться к Истенему. Я взял ее за руку, мы напоминали старомодную парочку. Даже маска-фильтр на лице не портила ее красоту в моих глазах, даже контактные линзы, которые все носили для защиты от воздействия хлора, не затемняли блеск ее глаз.
Мы говорили о Лукреции. Я рассказал Турье о том, что думала Зорис об авторе из древнего мира – мира, непостижимо далекого от нас, и моя любимая заинтересовалась, а потом раздобыла на фабрике копию книги. Но Турья не знала древнего латинского, ей понадобился переводчик. Так что я прочитал работу, или скорее перечитал, и теперь мы обсуждали ее. Я полагал, что книга излишне религиозна, а она настаивала на том, что, говоря о жизненной силе человеческого духа, который преодолевает все несчастья, пробивается сквозь пылающие стены мира и распространяется на все безмерное целое, Лукреций имел в виду Бога.
– Бога в твоем понимании, – сказал я.
– Несомненно, – ответила она.
Затем Турья процитировала фразу с клочка бумаги, который вытащила из сумки, ее голос приглушался маской и приобретал странные металлические нотки.
– Меdiо de fonte leporum surgit amari aliquid quod in ipsis floribus angat, – прочитала она, явно стараясь быть предельно точной.
– Что это значит? – спросил я.
Она засмеялась: звук был заглушён маской.
– Выучи древний латинский, и узнаешь!
Я
Моя рука проскользнула под рубашку, потом под сорочку Турьи и мягко легла на грудь. Она ослабила пояс, и мы занялись любовью быстро, в спешке, опираясь на скалу у подножия Истенема. Во время оргазма у меня возникло чувство падения, внутреннего скатывания в никуда. Потом Турья сказала:
– Sunt lacrimae rerum.
Последний раз мы были счастливы вместе.
Мы вернулись домой и поспали часик. Затем присоединились к большой компании играющих в холле. Потом все вместе поели и выпили, поболтали и посмеялись. Становилось темно. Кто-то зажег костер, и вся компания уселась вокруг. Смех и водка – они часто бывают вместе.
Мы играли в словесную игру: давали имена теням, которые появлялись в свете костра на земле. Я потерял Турью из виду и позже пошел ее искать. Она сидела в соседней комнате, вдали от веселящихся, тихая и спокойная, с красными от грубого неонового света глазами.
Три дня спустя она сказала мне, что переезжает в женское общежитие, что собирается прекратить отношения со мной, что беременна…
– Все равно это случится, – обыденным голосом произнесла она, – потому что когда начнутся схватки, мне придется переселиться к женщинам, ребенок появится там.
– Но у нас же есть еще столько месяцев времени! – заметил я.
Беременность еще практически не отразилась на ее фигуре.
– И все равно, между нами все кончено, – настаивала она.
Спокойное лицо, пустые глаза, через которые можно смотреть сквозь нее.
Я попытался добиться ответа:
– Почему?
– Потому что.
– И все же?
– Я так хочу.
Я еле сдержался, чтобы не спросить: «И чего же ты хочешь?» Но это звучало совсем уже глупо, даже учитывая мое эмоциональное состояние. Я сел. Наверное, мы находились в общежитии. Должно быть, там. Не могу вспомнить точно.
– Ты должен признать, – проговорила она немного мягче, – что вел себя практически как ригидист.
Я слышал такие слова от нескольких людей, обычно как насмешку, как камень, брошенный в мой огород, который выявлял мое самосознание или эго – еще один архаический термин, но настолько сложный, что я не могу заменить его никаким словом. То же самое происходило, когда я принял на себя обязанности дипломата и стал в глазах других наций «начальником» Алса. Оскорбления от других людей, например от Лихновски, меня не волновали, я отвечал им тем же, но слышать такое от Турьи было больно. Просто непереносимо.