Сокровище чародея

Замосковная Анна

К Бере тоже проявляли внимание, но её это злило, ведь заигрывая с ней, парни отнимали её время и тренировались с ней в полсилы. Потом её стал защищать Ёфур, и отношение на тренировочной площадке стало серьёзнее. Бера мотнула головой, изгоняя из мыслей широкоплечий светловолосый образ.

Она подумала о бесчисленных тренировках, о магическом изменении её тела, об усиливающих доспехах – всё это было так трудно, изматывающе и больно, что точно не могло пойти ни в какое сравнение с жалкими пассами чародеев, а уж Кнэфу,

считала Бера, не приходилось лишний раз и пальцем шевелить.

Бера пыталась собрать эти мысли в связную речь. Но Кнэф разрушил почти построенную фразу:

– Слышал, у твоих родителей в погребе хранятся редкие вина.

И это было мягко сказано: винный подвал родителей Беры славился на весь Гатарх. Говорили, не всякий правитель может похвастаться таким выбором горячительных напитков. Она широко махнула рукой:

– Хочешь, угощу?

Запустив пальцы в пушистые перья, зажмурившись, Бера пыталась вспомнить, насколько разорительным для винного погреба (куда отец не пускал никого, кроме работников, вносивших тяжёлые бочки и ящики) был её ночной визит.

Злилась она неимоверно. Стиснув кулаки, из которых торчали перья, она едва сдерживалась, чтобы не ударить исполосованную когтями спину.

И хотя в этот момент Бера люто ненавидела Кнэфа и желала скрыть его визит, к ней постепенно приходило понимание, что только желанием принца угоститься их знаменитыми винами она может оправдать спуск в погреб.

Как ни старалась, она не могла вспомнить, что там было внизу. Вспомнила она о том, что было уже в столовой.

В огромном камине пылал огонь, огненные блики сверкали на бутылках и бокалах, на тарелках с фруктами и золочёных инкрустациях в опрокинутых стульях. Огонь отражался в потемневших глаза Кнэфа, смешивался с зелёными искрами.

На полу слегка дуло, но трескучее пламя согревало сидевшую на Кнэфе Беру, изнутри её распирал, обжигая возбуждением, член. Спиной Кнэф опирался на резное кресло, в котором любил попивать вина отец Беры. Пушистый мех степного барса щекотал её колени. Сильные пальцы Кнэфа удерживали её груди, в ложбинке между которыми согревалось пряное вино.

Бера хотела двигаться, внутри всё горело от желания приподняться и резко опуститься на твёрдую плоть, вновь до кончиков пальцев содрогнуться от удовольствия. Она двинулась, и струйка вина потекла на живот.

Потянувшись вперёд, Кнэф приник губами к её влажной коже, беззвучно втянул вино, потоки жидкости её щекотали, Бера тяжело дышала. В её голове вдруг стало достаточно светло, чтобы осознать: ей всё это нравится. Не тихая, тайная близость с Ёфуром, судорожные взаимные движения в съёмных комнатах, куда прокрадывались, точно воры, а так дерзко, в собственном доме, с вином, играми и криками во весь голос.

Внутрь Беры будто засыпали осколки льда – так ужаснула её

мысль, что эта звериная страсть с Кнэфом может быть не мстительной попыткой заглушить боль, а чистым удовольствием.

Нашарив бутылку коллекционного ликёра, Бера приложилась к горлышку. Мятная сладость наполнила рот, ударила в голову.

Отбросив бутылку, Бера столкнулась с огненно-зелёным взглядом Кнэфа. Сейчас, когда она с ним была двумя деталями, сцепившимися в целое, и её тело жаждало вновь и вновь ощущать его, этот взгляд обжёг Беру.

Она схватила бутылку пряного вина и ткнула в губы Кнэфа.

– Пей, – почти рычала Бера. – Угощайся.

Кнэф перехватил бутылку и сделал пару глотков.

– Пей ещё. – Бера наклонилась, почти коснулась его носа своим. – Где ещё тебя угостят таким вином?

– Бера, если я буду столько пить без закуски, я свалюсь и не смогу ничего делать, – Кнэф хитро улыбнулся и накрыл её влажную от вина грудь, сжал, и Бера затрепетала. – Понимаешь, о чём я?

Ей вдруг неистово захотелось справиться с безумным желанием быть с ним.

– О том, что тебя нужно покормить? – засмеялась она.

Кнэф по-змеиному резким движением опрокинул Беру на шкуру и, притиснув над её головой готовые взметнуться руки, качнул бёдрами, вошёл в неё так глубоко, что Бера застонала. Он вторгался порывисто, блики пламени плясали на его коже, на тёмных линиях ритуальных татуировок, а в глазах полыхала безумная зелень.

«У всех чародеек в постели горят глаза?» – подумала Бера за миг до того, как эти неистовые движения наполнили её тело дрожью разрядки.

Кончив в неё, Кнэф скатился на шкуру. Отдышался и ответил:

– Я бы не отказался перекусить.

Посыпались воспоминания, как раскладывала на себе фрукты, а Кнэф их ел, облизывая кожу и покусывая, как брал её на кухонном столе, а она кричала в голос и царапала его спину, Бера попыталась засунуть в самый-самый далёкий уголок души.

Зажав рот рукой и выпучив глаза, она смотрела на расцарапанное, окружённое перьями, плечо Кнэфа и пыталась убедить себя, что ничего такого с ней быть не могло, и сейчас она видит ужаснейший в жизни кошмар.

Но память говорила иначе.

Помять говорила, что и на этой постели Бера продолжала царапать Кнэфа, и в порыве страсти бормотала, что он лучший мужчина в её жизни, что никогда ещё она не испытывала таких острых ощущений.

«Ещё бы нет, – подумала теперь Бера о всех своих острых ощущениях, – я же никогда не разоряла отцов погреб, а ведь папа так хорошо ко мне относится, как я могла предать его доверие?»

Но хуже было то, что случилось перед этим безумным уверением Кнэфа в его исключительности: Бера плакала.