Сокровище чародея

Замосковная Анна

– Теперь ты не одна будешь такая исключительная.

– Что? – сонная Бера проводила чесавшего густую щетину Ластрэфа недоуменным взглядом.

Размышляя над странной фразой, она размечталась о соратнице, о девушке, с которой сможет вот так же пробиваться в Стражериум, вдвоём с которой они отстоят право стать воинами.

«Как хорошо было бы советоваться с кем-нибудь, вместе заниматься, делиться переживаниями, которые не поймёт никто из моих друзей и родных», – впервые за

долгое время Бера улыбнулась.

Она оглядывала улицу, надеясь увидеть ту, что тоже дерзнула покуситься на исключительно мужской состав Стражериума. Но если перед Стражериумом и появлялись девушки и женщины, то родственницы с передачками и торговки всякими вкусностями.

Это был первый день, когда взгляд Беры почти не касался вожделенных ворот и высокого здания среди тренировочных площадок. Слыша звон оружия и возгласы стражей, Бера воображала не расправу с менее подготовленными рекрутами, а дружеский бой с этой неизвестной воительницей, которая не будет подначивать её и относиться свысока, которой ничего не надо будет доказывать, а лишь оттачивать боевое мастерство.

Предвкушающая встречу Бера готова была поделиться местом в своей палатке или одолжить из закромов отца ещё одну, уже продумала, о каких местах – общественных уборных, бане, таверне – стоит рассказать в первую очередь, а какие можно расписать потом.

Целый день Бера провела в сладких мечтах о подруге – настоящей, а не как те девчонки, что высмеивали её увлечения и грезили о свадьбах.

В палатку для сна Бера забиралась сильно разочарованная, и оттого ей ещё обиднее было, что на ночь опять пришли слуги отца, следили за ней из переулков.

«Я сама могу о себе позаботиться, – проворчала Бера в плотный валик из экипировки стражей для путешествий вглубь Пустоши. – А моя будущая напарница, наверное, решила сначала переночевать в городе и разведать обстановку». Стараясь не думать о том, что, услышав о девушке, дежурившей у Стражериума ради возможности стать рекрутом, она бы немедленно побежала знакомиться, Бера закрыла измученные выглядыванием новой воительницы глаза и сразу провалилась в сон, полный совместных тренировок, достижений, преодолений и разговоров по душам.

С утра, быстро выхлебав доставленную из дома жидкую кашу с мёдом и орехами, Бера прошлась по площади перед Стражериумом. Некоторые стражи и рекруты приветливо ей махали.

«Ну где же она? – Бера чувствовала себя глупо. – Может, я не так поняла?»

В конце улицы показался широкоплечий мужчина в шароварах, жилетке и чалме – Ластрэф вёл к Стражериуму учениц-чародеек в фиолетовых накидках. Рыжая была высоченной и широченной, у обеих глаза жирно обведены по южной традиции.

«Рыжую, наверное, часто сторонятся, у них же рыжий – цвет бога бурь», – Бера очень хотела спросить Ластрэфа о смысле зацепившей её фразы, но перед чародейками позориться ей не хотелось.

Ластрэф ещё издалека помахал переминавшейся с ноги на ногу Бере.

Что-то сказал чародейкам, и те уставились на неё. У рыжей кудри заметались в налетевшем ветру, а у брюнетки остриженные до середины шеи волосы держали форму.

Взгляд Беры невольно приклеился к рыжей: уж больно массивна фигура, как у… мужчины. У Беры медленно перехватывало дыхание, пока рёбра не сдавило железным обручем: рыжая – на самом деле мужчина. Страшная редкость среди чародеев. Драгоценность, которую будут холить и лелеять, мужчина, которому его место досталось на серебряном блюдечке с золотой каёмочкой.

Беру будто холодной водой окатили, она оглянулась на свою разбитую на площади палатку, на приближающегося чародея, на закрытые для неё даже когда открыты ворота Стражериума, и стиснула кулаки – так ей стало обидно от того, что этот неведомый чародей просто по праву рождения получил место среди защитников мира. Он просто родился – и без усилий получил то, ради чего она трудилась не покладая рук и что может никогда не получить.

Просто потому что родился чародеем.

Она вглядывалась в его бледное лицо, обрамлённое трепещущими рыжими прядями. В сердце её вскипала ярость, Бера почти не замечала смуглую гибкую спутницу, наверняка прибывшую с ним из одной страны, она не посмотрела на неё даже когда Ластрэф остановился и указал на своих спутников:

– Бера, познакомься, это Амизи и Кнэф, о нём я упоминал вчера.

Последняя надежда умерла в груди Беры, она грозно посмотрела в зелёные глаза чародея.

– Приветствую вас именем солнца, лучезарная Бера, в этот славный день нашего знакомства. Пусть властители судеб вымостят вам дорогу к цели.

– Я сама могу вымостить её, – мрачно отозвалась Бера.

В этом чародее её раздражало всё: и лёгкость, с какой он попал в общество, ему не предназначенное, и цветистость его южного приветствия, и издёвка, которая послышалась ей в пожелании достичь цели.

Воспоминание пронеслось в мыслях Беры быстрее, чем путь от погреба к сакрарию. Бера остановилась возле ниши с расставленным по полкам урнам. Лампады безжизненно свисали со своих крюков.

– Простите-простите-простите, – бормотала Бера, отставив амфору и вытаскивая лампады из металлических колец креплений, и сердце её трепетало от инстинктивного ужаса перед гневом предков.

– Я была не в себе, – пояснила Бера и откупорила амфору. Пока разливала масло, густой запах которого выкручивал желудок, жаловалась дальше: – Не знаю, что нашло на меня. Это всё Кнэф: он мужчина, он должен был сопротивляться сильнее.

Бера мысленно отругала себя за ненавистную отсылку к полу, но предки были людьми патриархальных нравов, им такие разговоры должны быть по душе. Руки её дрожали, капли масла стекали по круглым бокам лампад. Как и многие обитатели Гатарха, Бера трепетно относилась ко всему потустороннему и верила, что в Пустоши духи предков приносят ей удачу, а может даже борются с кошмарами вместе с ней.