Содержательное единство 2001-2006

Кургинян Сергей Ервандович

Если воли к этому нет, то при чем тут нация? Нация – это светское единство национальной культуры и национального языка. Нация – это Пушкин. Если еще точнее, единство Пушкина и Петра. Где это? А если нет этого, в чем Модерн?

Так называемый "религиозный ренессанс" – это Модерн? Развал высоких отраслей промышленности вместо второй волны модернизации – это Модерн? Дегенеративное образование на месте образования, которое всем миром признавалось как одно из лучших, – это Модерн? Здесь уместно вспомнить слова нашего министра образования, который сказал: "Да, у нас было великолепное советское образование, но мы теперь не можем себе такого позволить". То здравоохранение,

которое мы имеем, – это Модерн?

В кулуарах научно-практической конференции, которая предшествовала XXVIII съезду КПСС, говорилось о том, что нам нужна политическая демократия. Она якобы нужна потому, что авторитарными средствами можно строить только Модерн, а превзойти Модерн (остался ли хоть кто-то, кто это помнит?) можно только в условиях глубокой демократии.

Теперь мы вроде наелись демократии, и все переходит к тем же, по сути, авторитарным методам. Модерн так и не превзошли… Ну ладно, но где хотя бы Модерн?

Китай за те же 20 лет авторитарными методами построил дай бог какой Модерн. А наш Модерн где? Все уже открыто пишут: "Петрогосударство, петрономика". Это, что ли, Модерн? А где обещанная высокая компонента культуры, которая должна была взлететь "за облака" при "национальной модернизации"? Сегодняшнее телевидение – это Модерн?

XVII. Модерн и глобализация

Кто-то считает, что глобализация – экспансия Модерна в мировом масштабе. Это глубочайшее заблуждение. Глобализация и есть постмодерн. А главная черта постмодерна заключается только в одном: человек в нем полностью лишается любого высокого предназначения. Задача постмодерна не в том, чтобы как-то дорушить "околдование мира", как говорил Макс Вебер, и еще более возвысить человека. Его задача в том, чтобы приучить человека жить в состоянии, когда он прекрасно понимает, что никакой принципиальной разницы между ним и крысой нет; может быть, он – ухудшенная крыса и должен это знать, ибо "отпал от природы". Вот это и есть постмодерн.

Как жить после Модерна в условиях, когда утешение не найдено и когда возвышающей миссии нет? А вот так. Потребляя "вот такое вот" телевидение.

Постмодерн – это не высокие технологии, это не глобализация великой культуры и техноструктуры. Постмодерн – это утрата человеком миссии, предназначения, смысловой вертикали. Я не знаю, возникает ли в России реальная "вертикаль власти" (я вообще не очень понимаю, что это такое). Но я знаю твердо, что власти нет без смысла, без духа. Я твердо знаю, что такое вертикаль духа. И столь же твердо знаю, что в России она отсутствует. И что нет никакой попытки ее воссоздать. Ибо такое воссоздание несовместимо с сегодняшними культурными инструментами. Которые свирепо уничтожают все предпосылки воссоздания чего-то подобного.

Их цель – как раз в том, чтобы доломать эту вертикаль духа. А такой полный слом, такой снос под основание (без замены чем-либо еще более интенсивно мобилизующим восхождение) – это и есть постмодерн.

XVIII. Постмодерн и его двойник

У постмодерна имеется двойник – контрмодерн. Контрмодерн утверждает, что надо вернуться, но не к религиозному христианскому возрождению (что многих бы обрадовало). В отличие от этих "многих" с их весьма наивными упованиями, контрмодерн прекрасно понимает, что ни к какому искреннему христианскому возрождению вернуться уже нельзя. Он утверждает, что нежизнеспособные конструкции Модерна требуют полного сноса. И допустить такой снос надо до той глубины, докуда он сам пойдет и где сам остановится. Где остановится – там и остановится. Но отнюдь не на рубежах христианской идиллии! Все это

будет снесено. Во имя глубокой и зловещей архаики. В узких кругах это как раз и называется "вторичной архаизацией".

В атаке на Модерн архаизаторы и постмодернисты идут рука об руку. Конвенция между ними состоит в следующем. Постмодернисты намерены выстраивать "глобальный город", или "золотой миллиард", а "глобальную деревню" отдать в управление контрмодернистам, архаизаторам.

На "периферии человечества" для этого должны возникнуть архаические трайбы, племенная контрмодернистская структура. Сегодня главная модель этого процесса, полигон архаизации – Африка. Новыми полигонами архаизации должны стать Россия и Восток. Но первый полигон – Африка.

В центре – постмодерн "глобального города", на периферии – контрмодернистская трайбализация "глобальной деревни" под управлением согласных на это "племенных вождей". И – конвенция между одним и другим.

Если Хожа-Ахмед Нухаев, как сообщается, действительно убит, то пусть он испрашивает себе прощение в иных мирах. Смысл всего, к чему призывал Нухаев, был именно в вышесказанном. Сначала создать чеченский трайб, горную архаическую республику. Затем наращивать массу таких регионов, разделить весь мир на "регионы архаизации" и соединить их в сеть. А с другой стороны, на противоположном полюсе, должна быть сеть постмодернистского "глобального города". И это и есть глобализация.

Почему именно так?

XIX. Глобализация чего?

Обратим внимание на то, что почти во всех научных сагах по поводу глобализации бережно обходится один-единственный действительно научный вопрос: что же именно, по большому счету, глобализуется? "Глобализация – это вот это, это, это…". Извините, перечисление не создает научной предметности. Глобализуется якобы инфраструктура: транспорт, телефон, телевизор, Интернет… Но не может же глобализоваться инфраструктура сама по себе. К вопросу о субъект-проектном дискурсе. Нет глобализации без субъекта. Как нет ее без социальной основы. Потому что именно социальная основа порождает все остальное. То есть?..

То есть, по сути, глобализуются труд и капитал. А под эту глобализацию труда и капитала создается инфраструктура. Не инфраструктура сама по себе глобализуется; она обеспечивает глобализацию труда и капитала. Труда – в виде мигрантов и "удаленных рабочих мест", и капитала – в виде мгновенного перемещения финансовых активов.

Но если и капитал глобализуется, и труд глобализуется, то исчезает посредник между трудом и капиталом в лице модернистского или, как его еще называют, "интервенционистского" государства. И тогда глобальный капитал не имеет для своей экспансии (а это его неотъемлемое, родовое свойство) никаких сдержек.

Значит, этот капитал, раз нет сдержек в виде глобального интервенционистского государства (а их нет и не предвидится), будет делать все, что он захочет, сначала на периферии. А он хочет на периферии архаики племен, которыми можно всевластно управлять. Ему надоело государство, оно ему мешает это делать, оно его то с одной, то с другой стороны ограничивает. И глобальный капитал сначала подомнет под себя периферию, а затем с периферии будет продвигать свою власть к ядру.

Трагедия сегодняшнего мира заключается, в частности, и в том, что в "глобальном городе" Модерна нет места ни Китаю или Индии с их миллиардным населением, ни кому-то еще, вроде Бразилии либо России. Более того, уже идут разговоры, что и "золотой миллиард" – это слишком много: слишком большая нагрузка на ресурсные и экологические возможности планеты Земля.