Собака Кантерсельфа
Шрифт:
– Кого? – севшим голосом спросил прокурор.
– Хозяина тачки, дурило! Он когда на заднем сиденье лежал, все кровью пропиталось.
Ты, наверное, обрадовался, пень трухлявый, что тебе новый салон достался? Обивку-то то сменили, а кровь на поролоне, на коврике? Успокою, там ее немного, можешь шибко не брезговать. Так капли. Для экспертизы разве что хватит.
– Ты все врешь!
– Может содрать обивку, если не веришь. Но лучше машину не порть. Сообщу тебе по большому секрету, водилу по моей наводке замочили, а уж потом паленую тачку я тебе подсунул. Как видишь,
– И на многих у тебя материалец имеется?
– Да уж позаботился, Петь. Ну что подпишешь?
– Да! – рявкнул Вешигора. – Все- таки, Спирька, это не честно пользоваться своим служебным положением. Тем более прежним. Ты ж в конторе год не работаешь, а документики выходит, с собой тягаешь. Не хорошо.
– Болтаешь много. Подписал?
– Да подписал. Пока тебе ордер доставят, много чего может измениться.
– А мне и не надо доставлять. Дай трубку майору. Кузьмин, по факсу на управление ее переправь!
Крутохвостов любовно послушал трубку, заметив:
– Воет Петр Анисимович, – потом подобрался, оправил китель на грузном теле. – Пошли, ребятки. Покажем, кто в доме хозяин.
Согласно агентурным данным, полученным от завербованных шлюх, полковник Ребрий проживал в здании санаторной сауны. Она стояла на отшибе, что позволило гаишникам ее полностью блокировать. Группа захвата стремительно ворвалась в дом.
Начальник спецмона, одно имя которого наводило ужас на жителей Алги, лежал навзничь на панцирной койке в одних трусах. Несмотря на произведенный шум, глаза его оставались закрытыми. Братья Фуфаевы переглянулись:
– Он не спит, – сказал тот, кто был старше на три минуты.
В ту же секунду полковник вскочил, будто подброшенный артиллерийской пружиной и кинулся на братьев. Они были крепкими ребятами, весили свыше центнера каждый, но полковник одного за другим отправил их в долгие планирующие полеты.
В драку ввязались остальные бойцы группы захвата. На одной руке полковника повисло четыре человека, на другой три. Полковник взъярено зарычал, мотанул руками в одну сторону, в другую. Дал затрещину, раздал пару пинков – и освободился. Когда хотел уйти, наткнулся на давешних братьев.
– Добре, – сказал один, вытирая кровавые усы.
С воплями на улицу хлынула группа захвата, вынося раненных. В доме раздавался треск, и стены ходили ходуном. Братья Фуфаевы продержались три минуты. Дверь распахнулась, и вышел слегка запыхавшийся Ребрий.
Прямо под пулеметы стоявшего впритык к крыльцу спилера и инспекторам числом не меньше сотни.
– Заставляете себя ждать, Никита Сергеевич, – попенял Крутохвостов. – Как старший по званию приказываю вам сдаться. Получен ордер на ваш арест, и если у вас нет намерения подчиниться, мы вынуждены будем вас пристрелить. В доме есть кто-нибудь еще?
– Только две шлюхи.
– Отлично. Значит, мы уже начали сотрудничать.
– Плевать я на вас хотел. Банкуйте.
Усталый, но довольный генерал шел впереди, заинтересовано нюхая сорванный с газона лютик.
– У тебя, полковник, губа не дура, такие хоромы отхватил! Жил бы да жил,
Еще чуть сзади братья Фуфаевы вели под руки скованного полковника Ребрия. Вслед за братьями с легким топотом казенных ботинок шел небольшой полк ГАИ. Санаторий не спал, несмотря на позднюю ночь. В корпусе горел свет, и залихватски играла музыка на разных этажах. Обитатели санатория, по большей части сотрудники спецмона, веселились, совершенно игнорируя тот факт, что остаются без командира.
Крутохвостов недовольно сдвинул брови и решительно шагнул к калитке, чтобы покинуть территорию санатория и раствориться в ночи вместе с пленником, к которому у него накопилось прорва вопросов, и для поддержания чистосердечной беседы имелся скополамин в нужном количестве.
Как оказалось, на улице за время их отсутствия произошла небольшая рокировка.
Машины ППС, обязанные по плану намертво блокировать проходную, были раздвинуты, и против ворот стоял несоразмерно длинный "Спилер-Кинг-Корвет", черный, тонированный, со сверкающими серебряными дисками.
Крутохвостов побагровел и жестом подозвал Марголиса, курировавшего протокол.
– Что здесь происходит? Откуда взялся этот хлыщ? Скажите ему, чтобы убирался или сами уберите!
Зам повел себя неадекватно. Во-первых, он ничего не мог сказать. Надувал губы, таращил глаза. Во-вторых, он старался повернуться лицом к лимузину, отклячивая генералу огузок.
– Что здесь происходит? Потрудитесь объяснить! – не выдержал Крутохвостов. – Вы что, приведение увидели?
Из безразмерного нутра машины раздался слабый еле слышный стук. Марголис с поспешностью изголодавшегося мопса, вцепляющегося в сосиску, ухватился за ручку и потянул. Дверца причмокнула и открылась. Крутохвостов с негодованием потянулся, чтобы захлопнуть ее обратно, но на полпути рука вмерзла в пространство и время.
– Не может быть, – прошептал генерал онемевшими губами.
Многочисленное воинство замерло как на стоп кадре, и в наступившей гнетущей тишине от нечеловеческого перенапряжения кто-то пукнул. Гребездаев сделал шаг назад, и втерся в толпу коллег, умудрившись не раздвинуть сомкнутый строй.
Внутри гробообразого лимузина на необъятном сидении в позе глубокой задумчивости сидел человек. Кожа обивки была белая, и человек был в белом. В кальсонах. Босой.
Носки торчали из стоящих рядом лаковых штиблет за две тысячи долларов. Это круглое лицо с тонкой щеточкой усов Крутохвостов имел честь лицезреть каждый день на огромной перетяжке через Южное шоссе.
– Иван Иваныч! – вырвалось у него, пока голос не сел окончательно.
С благоговейным шорохом воинство за его спиной таяло, растворялось в ночи.