Собака Кантерсельфа
Шрифт:
Через какое-то время он понял, что едет не в ту сторону. Ему надо было в город, а он ехал из него. Он включил мигалку и развернулся через две сплошные полосы.
Какой ты гаишник, если пьяным не ездишь и правил не нарушаешь?
Ведь не пил ни капли и такое преотвратное состояние. Может, переусердствовал ночью. После секса жена потребовала еще (Какого слова из трех букв мужчина боится больше всего? Еще!), пришлось еще палку ставить. Но жена у него сдобная, конечно, слов нет. Такой грех отказывать. А то, что голова покруживается, и давление играет, да и хрен бы с ним.
Боль
А я и еду домой, вдруг понял он. На автопилоте, как пьяный.
Вскоре он подъехал к воротам коттеджа. Величественные мачтовые сосны раскачивались, почти касаясь дороги. Все в лесу ходило ходуном. Коттедж тоже качался. Ну и ветрище, подумал Неволин. Он вышел, открыл ворота, которые так и норовили вырваться из рук, но с неизвестной целью, потому что заезжать не стал.
Противна была сама мысль садиться вновь за руль. Он решил выпить таблетку аскофена. На звонок выскочила Зося, разрумянившаяся, над передником в разрезе обширные дебелые груди. Не то что у той красотки из кабриолета, но тоже ничего.
– Ты чего так рано? – были первые слова жены, в них почудилось недовольство и настороженность.
– Башка разболелась. Пожрать собери чего-нибудь. И таблетку дай. Лучше две.
Он повесил кобуру, вернее пытался повесить на вешалку, но промахнулся, кобура упала, он даже не пытался ее поднять. Однако подумал он. Растаскивает все сильнее. Если так и дальше пойдет, скорую придется вызывать.
– Скорую не надо. Поешь борща, дам тебе таблеточку, если захочешь, просто дам, все и пройдет.
– Додавалась уже. Все из-за тебя, – угрюмо обвинил ее Неволин.
Он кое – как дополз до кухни и упал на крайний стул, хотя всегда сидел на другом.
Накрывая на стол, Зося сновала мимо, задевая его обширными бедрами. Когда Неволин ел щи, он всегда вспоминал слова одного сумита, расстрелянного в последствии за бандитизм, утверждавшего, что русским памятник надо поставить за то, что они щи придумали. Он навернул тарелочку душистых щей вприкуску с ветчиной из индейки, и ему заметно полегчало. Да в такой степени, что он перехватил снующую Зосю за талию и погрузил жирные губы ей в груди.
– Отошел уже? – игриво спросила она.
– Типун тебе на язык! Что значит отошел? Смерти моей желаешь? Молодого нашла?
Она надулась.
– Ну ладно, пошли в спальню, побалуемся, – смилостивился Неволин.
И тут он явственно увидел в ответном взгляде напряжение. Прозрение молнией обожгло мозг.
– В спальне кто-то есть? – вскричал он. – Голый в шкафу? В глаза мне смотреть!
– Дурак! Совсем мозги своротило с твоими уголовниками! – вспылила Зося.
– Никого нет, говоришь? А что же ты тогда в спальню не хочешь со мной идти?
– Теперь точно не хочу!
– Ага! Что и требовалось доказать! – торжествующе вскричал Неволин.
Он шатающейся
– Поезд прибыл! Отворяй! – крикнул он и, взведя револьвер, с рокотом отодвинул дверцу в сторону.
И сразу увидел его. Вернее его эрегированный член. Стресс, а у него стоит, удивился он. А потом он увидел лицо. Точнее свинячий пятак в пол-лица. Так и было. В шкафу стоял голый мужик с головой свиньи, полностью изготовленный для любви. Неволин закрыл глаза и потряс головой. Отфыркавшись, он открыл глаза и увидел лишь висящую на вешалках одежду.
– Никого! Зося, никого! – радостно вскричал он.
– Конечно, дурачок, никого! Ты у меня единственный, – жена прижалась к нему всем телом. – А теперь можно и побаловаться.
Самой крупной криминальной группировкой в городе оставалась группировка, где держал цвет Илья Шерматов по кличке Шерхан. Сразу несколько человек исправно стучали на Шерхана майору Шорохову, и сравнительный анализ показывал, что гражданин Базлов неоднократно показывал наиболее полную осведомленность. Майор созвонился с ним по сотовому и назначил встречу в укромном месте за гипермаркетом ВДВ. Вскоре он разглядел согбенную фигуру стукача и коротко мигнул фарами. Тот плюхнулся рядом и попросил куда-нибудь уехать.
– Стекла тонированные, никто тебя не увидит. Что-то ты нервный стал. Мне из-за твоих нервов бензин тратить не резон, – возразил Шорохов и никуда не поехал.
От Базлова за километр разило тюрьмой. Серая одежда, серое лицо, все руки в татуировках. Даже на члене татуировка. По ней майор его и вычислил, когда изнасилованная женщина вспомнила в подробностях, что у него там было нарисовано.
Дело об изнасиловании провалилось в бездонную глотку архива как нераскрытое, а у Шорохова появился исправный источник информации. Базлов был шестеркой, но имел хороший слух, умел разговорить кого надо и впитывал нужные сведения как губка.
– Легко тебе говорить, начальник. Шерхан страшный человек. Про парк мертвецов слышал, небось?
Страшилка была известная. Уже в ста метрах от берега начинаются настоящие километровые морские глубины. Ходили слухи, что Шерматов неугодных людей топит не абы как, а в одном известном узкому кругу лиц месте. Жертвам к ногам повязывается груз, и когда начинается процесс разложения, гнилостные газы раздувает людей, и они встают. Если слухи соответствуют истине, то место там зловещее. Убитых не один, и не два. Целый парк молчаливо стоящих рядами на дне утопленников.
– Кошмары меня уже замучили. Просыпаюсь и уже вроде под водой. Задыхаюсь, ору, а эти вокруг молчат. Я уже и к попу ходил.
– Не к попу надо. Доктору покажись, – рассеяно посоветовал Шорохов. – Про перестрелку на Атлетической слышал?
– Эти, которые с биксами? А как же. Серьезные люди. Машину только зря испортили.
Загнать можно было бы потом тысяч за десять.
– Так это точно не ваши были?
– Я наших всех знаю. Кто-нибудь бы да проговорился.
– А как Шерхан к этому отнесся?