Собачий принц
Шрифт:
Анна шла к реке, но задержалась, чтобы посмотреть. Жалкие лохмотья не спасали от пронизывающего ветра. Моросил дождь, такой холодный, что казалось, вместо капель с неба падают льдинки. Анна плотнее запахнула обветшалый плащ. Здесь, в лагере, трупы зарывали голыми, потому что одежда нужна была живым.
Чумазый ребенок не старше двух-трех лет ковырялся в земле около могилы. Испугавшись, что он свалится в яму, Анна поставила ведра и поспешила к нему.
— Ну, осторожнее, — сказала она, хватая мальчика
Тот молча махнул рукой в сторону могилы, где лежала молодая мать с новорожденным, привязанным к ней старым тряпьем, которым пожертвовали люди в лагере. Могильщик взмахнул лопатой, и на восковые лица умерших посыпались черные земляные комочки.
— И у него никого больше нет?
— Он плакал, когда мы забирали труп его матери, и сейчас все еще плачет. Ах, дитя, — добавил он, — наверное, это хорошо, что дети спаслись из Гента, но они почти все теперь сироты, как и этот несчастный. Кто за ними присмотрит, если мы не можем прокормить даже своих?
Ребенок с плачем прижимался теперь к ноге Анны, пачкая платье своими слюнями и соплями.
— Да, действительно. — Анна потрогала кольцо Единства на своей груди. — Пойдем, малыш. Как тебя зовут?
Видимо, ребенок не знал своего имени и вообще не умел говорить. Она отодрала от себя его ручонки и дала ему одно из пустых ведер. Они пошли к реке.
— Это кто? — спросила ее одна из старших девочек, показывая на жавшегося к ее ноге найденыша. — Не знала, что у тебя есть младший братик.
— Я нашла его у новой могилы.
— Наверное, это старший вдовы Артильды, — предположил один из мальчиков.
— Вдовы? Но она такая молодая… — Анна поняла, что сказала глупость, когда старшие дети хмыкнули.
— Ее муж был ополченцем и, наверное, погиб в городе.
— Значит, ты ее знал? — Анна попыталась отцепить ребенка, но тот заревел.
— Знаю только то, что она умерла. Родила ребенка, а потом они оба заболели и умерли.
— А куда мне его деть?
— Но дети уже уходили, неся драгоценную воду в лагерь и в Стелесхейм. Анне пришлось взять малыша с собой. Тот не отставал от девочки ни на шаг.
— Господи, помилуй! — воскликнул Гельвидиус, когда они вошли под брезентовый навес. В грубо сложенном из камней очаге горел огонь, старый поэт сидел на своей табуретке, следя за горшком, в котором постоянно что-то варилось. Сегодня варево пахло грибами, луком и гусиными костями. Рядом с очагом стояли остатки вчерашней желудевой каши. Анна дала ребенку горшок и ложку. Ложка сразу же упала на пол, ребенок полез в кашу прямо руками.
— Что это за существо? — требовательно вопросил Гельвидиус.
— Еще более беспомощное, чем ты. — Анна отнесла воду кожевникам,
— Ты что, всерьез собираешься взять его к нам? Да здесь и на троих-то места мало!
Но Анна только засмеялась. Старый поэт вечно ворчал, но она не принимала его всерьез.
— Он будет спать, свернувшись калачиком у тебя в ногах. Как будто у нас теперь есть собачка.
Гельвидиус фыркнул. Ребенок между тем доел кашу и снова захныкал.
— Собаки так не ноют. Как его зовут?
— Его мать умерла, он никому не нужен. Посмотри за ним, а я еще раз схожу за водой.
Она ходила за водой еще четыре раза. В это время года, когда перед наступлением зимы забивали скот, у кожевников было много работы. Анна помогала Матиасу, таская воду и пепел и собирая кору в лесу. Ее брат выполнял теперь более квалифицированную работу по отскабливанию и выделке шкур. Анне нравилось работать: это помогало согреться и давало уверенность, что они не умрут с голоду. Многие беженцы жили лишь тем, что им удавалось собрать в лесу, и скудными подаяниями госпожи Гизелы.
Хотя скот забивали сейчас в большом количестве, мясо заготавливалось на зиму, до лагеря беженцев мало что доходило. Раз в день дьяконица раздавала у ворот хлеб из овсянки, но его на всех не хватало.
Вернувшись домой, Анна застала ребенка плачущим. Старый Гельвидиус тщетно пытался его успокоить воодушевленным пением какой-то баллады. Матиас мрачно сидел над горшком с кашей.
— Это — что? — спросил Матиас сразу, как только она откинула брезент. От холода навес не спасал, но в ненастную погоду все же служил укрытием от ветра и дождя. — Это — откуда?
— Это ребенок, Матиас.
— Я не слепой.
— Ему некуда деться. Я не могла оставить его умирать на улице. После того как святая Кристина спасла нас от Эйка.
Ребенок хныкал и бормотал что-то непонятное.
— И от него воняет! Воняло — и еще как!
— Гельвидиус! Откуда я знал, что он не может за собой следить! Я поэт, а не нянька.
— Ну, придется побыть нянькой, потому что у меня не будет времени смотреть за ним весь день.
— Значит, я буду следить за ним весь день?
— Ты собираешься его оставить? — ужаснулся Матиас. Все замолчали.
— Мы должны его оставить, — сказала Анна. — Ты знаешь это сам, Матиас.
Он промолчал, и Анна поняла, что победила.
— Ну что ж, — ворчливо заговорил Гельвидиус. — Если он остается, то ему нужно имя. Можно назвать его Ахиллеусом или Александросом в честь великих принцев древней Аретузы. Или Корнелиусом — в честь дарийского генерала, разрушившего гордый Картиакон. Или Тевтусом Каллиндойским, в честь знаменитого сына королевы-воительницы Тевты.