Собачий принц
Шрифт:
Но мать Схоластика, несмотря на выказанное Зигфридом непослушание, одарила его взглядом, в котором сквозь порицание проступала доброжелательная снисходительность. Мать Схоластика была сурова, весь ее облик подчеркивал эту суровость: тщательно закрытые платком волосы, торжественная белизна одежды, золотая цепь на шее как знак ее земного могущества и перстень аббатисы на пальце — символ церковной власти и авторитета в вопросах веры. Но при виде Зигфрида ее лицо смягчалось.
— Ее судьба не должна интересовать вас. Ей вообще не место в этих стенах.
Зигфрид, опомнившись, опустил глаза и замолчал.
Айвар не знал, что ему думать. Он попытался представить себе Лиат, но она ускользала от него. Ее образ давно уже стерся из его памяти, в отличие от образа Таллии. У Лиат не было веры. Когда он о ней думал, он не мог забыть о ее тайне. Она не была красивой в обычном смысле слова, но отличалась от всех женщин, которых он когда-либо видел. Он вспоминал ее манеру держаться, излучаемое ею манящее тепло. Он понимал, что все еще любит ее. Но Благословенный Дайсан учит, что вожделение — ложная любовь, а истинная любовь лишь та, которая мирно длится до конца дней. Не о теле Таллии он мечтал, ее страсть и фанатическая убежденность не оставляли его в покое.
Дверь скрипнула и отворилась. Брат Методиус отступил в сторону. В помещении послышался многоголосый шум. Вошла сестра, ведающая посетителями. Обычно невозмутимая, сейчас она, казалось, была чем-то взволнована.
— Прошу прощения за беспокойство, матушка, — сказала странноприимная сестра, покосившись на послушников.
— Я понимаю, что у вас важное дело, сестра. Что случилось?
— Это касается тех посетителей, которые вчера прислали гонца с сообщением о своем прибытии.
Мать Схоластика кивнула. Она поправила совиное перо, положив его ровнее рядом со стопкой исписанных ею листов пергамента:
— Ну так что же, все готово к их прибытию, соответствует их роду и знатности?
— Разумеется, матушка.
Аббатиса насторожилась, видя волнение посетительницы и ее нежелание острить.
— Успокойтесь, сестра, я уверена, они у нас долго не задержатся, лишь переночуют по пути ко двору короля. — Она переглянулась с братом Методиусом, и они поняли друг друга без слов. — Она может доставить к королю Таллию.
— И захватить Айвара. Ведь она все равно вернется домой, на восток, и может сдать его в монастырь.
— Конечно. Я попрошу ее держать их подальше от всех, на кого они могут повлиять своими еретическими заблуждениями, усугубив тем самым свое положение и совратив с пути истинного нетвердых духом.
Голоса снаружи становились громче и нетерпеливее, вызывающе нарушая монастырскую тишину.
Сестра показала на вход:
— Но она тут, за дверью. Я не смогла ее разубедить, даже сказав, что у вас важная беседа. Таких напористых я еще не встречала. — Она сделала паузу, собираясь с духом и стараясь вернуться к подобающей монахине отрешенности от мирской суеты. — Она утверждает, что у нее к вам важное дело.
— Ко мне? — Мать Схоластика так редко проявляла свое удивление, что Айвар на мгновение
Дверь распахнулась. Она не могла больше ждать снаружи. О Владычица, она совершенно не уважала Церковь!
Она вошла во главе толпы из слуг, лордов, леди и разряженных управляющих. Как стадо ввалились они в помещение. Смех и болтовня, правда, мгновенно затихли при виде величественной аббатисы, сестры короля. Все вошедшие склонились в поклоне или опустились на колени, каждый по-своему. Все, кроме нее. Айвар вытаращил глаза и разинул рот.
— О Боже! — послышался рядом дрожащий голос Болдуина. — Только не это! Боже, молю Тебя, помоги мне!
Это была дама средних лет, высокая, статная, ее одежда сверкала золотым шитьем, а в волосах серебрилась седина. Без сомнения, ее дети были старше некоторых из присутствующих, возможно, какие-то мальчики и девочки уже называли ее бабушкой. Ее нельзя было назвать некрасивой, а гордая осанка головы выдавала знатную особу и казалась для нее столь же естественной, как и расшитый золотыми цветами и птицами легкий летний плащ. Видно было, что ей все равно, рады ей здесь или нет, она требовала уважения к своему рангу.
— Кто это? — прошипел рядом с Айваром Эрменрих.
— Маркграфиня Джудит, — кратко произнесла мать Схоластика, не поклонившись. Как и та, к кому она обращалась.
Болдуин захрипел, как будто подавившись. Он сильно побледнел, но даже это не могло скрыть его несчастную мужскую красоту.
— Я приветствую вас, — так же бесстрастно продолжала мать Схоластика, — и предлагаю гостеприимство Кведлинхейма. Вы здесь по пути ко двору короля Генриха? К сожалению, королева Матильда слишком слаба и никого не принимает.
— Мне жаль это слышать, я буду молиться о ее выздоровлении. — Маркграфиня Джудит говорила тоном женщины, которая всегда получает то, чего хочет и когда хочет. — Но у меня в Кведлинхейме другое дело, сердечное. Я достаточно стара и достаточно сильна, у меня достаточно наследников, чтобы решить этот вопрос по своему усмотрению.
«Мать Хью», — подумал Айвар. В ней не было почти ничего общего с сыном, кроме, пожалуй, роста и почти презрительной властности, с которой она смотрела на аббатису.
Как осиновый лист на ветру, дрожал рядом Болдуин.
Мать Схоластика слегка пошевелила рукой, приглашая гостью продолжать, но та повернулась и уставилась на Болдуина, как василиск, готовый броситься на добычу:
— Я приехала за женихом.
Слезы хлынули из глаз Болдуина.
Лавастин разбил лагерь на невысоком холме в лиге от Гента. Он стоял рядом с Аланом, положив руку на плечо сына. Оба смотрели на заброшенные пашни, заросшие травой, сквозь которую пробивались стебли пшеницы и ячменя. Вдалеке можно было различить стада коров и овец. Эйка уже знали о них.