Снежная девочка

Кастильо Хавьер

– Вам нужны глаза, чтобы просмотреть эту запись? Вы это хотите сказать? – В голове Мирен начала формироваться идея.

– Я просто говорю, что у нас много расследований и мало ресурсов. Мы работаем как можем с тем ограниченным штатом, который у нас есть.

– Агент. Если вам нужны глаза, то завтра у вас будет два миллиона глаз, которые отсмотрят это чертово видео.

Глава 30

Статья, опубликованная в «Манхэттен пресс» в четверг, 30 ноября 2003

«Снежная девочка», автор: Мирен Триггс

Пять лет назад маленькая Кира Темплтон, которой было всего три года – помните ее? – пропала посреди бела дня в центре Нью-Йорка во время парада «Мэйсис». Родители описывают Киру как счастливую, улыбчивую девочку, которая обожала пса Плуто и мечтала стать коллекционером ракушек с пляжей Лонг-Айленда, когда вырастет. С момента ее исчезновения наши жизни тесно переплелись; в конце концов, я работаю журналистом «Манхэттен пресс» именно потому, что мне повезло оказаться в нужное время в нужном месте – и с нужным взглядом на жизнь. Объясню почему.

Однажды меня изнасиловали.

Да. Вы все правильно прочитали.

Трудно написать

это слово без дрожи и ощущения, будто клавиши ускользают из-под кончиков пальцев. Меня не просто изнасиловали – виновного так и не арестовали. Однажды ночью в октябре 1997 года, когда я не сумела различить за улыбкой тигриную пасть, он, будто призрак, схватил меня за руку и повел в глубины самой темной пещеры моей жизни. Из этой пещеры трудно выбраться. Какое-то время у меня не получалось. Никто не говорит, как это сделать, никто этому не учит. Ты даже не знаешь, как вести себя после такого. Ты смотришь в зеркало и ищешь, что с тобой не так. Почему ты больше не плачешь – или почему не можешь перестать. Ты размышляешь о мести, хочешь купить пистолет, словно это сможет защитить твою душу от уже нанесенной раны. Как будто, оказавшись в такой же ситуации, ты сможешь нажать на курок и положить травме конец.

Впервые узнав о Кире, я представила, как она пожимает руку такому же улыбчивому и сладкоречивому тигру, который обещает ей, что они хорошо проведут время. Затем я представила, как она соглашается поиграть в стрижку и переодевание, совсем как я согласилась пойти в тот парк посреди ночи, как будто это что-то веселое, что я оценила только в хмельном угаре, как будто это я была трехлетним ребенком, который не знает, что за улыбками прячутся клыки. Стрижка и новая одежда сделали ее невидимкой в городе с населением восемь миллионов человек, и даже сегодня никто не знает, где сейчас Кира Темплтон, так же как я не знаю, где сейчас Мирен Триггс шестилетней давности: она исчезла в тот самый миг, когда тень утащила меня к себе во тьму.

Сегодня я впервые предаю гласности свое изнасилование: оно невольно связало меня с Кирой Темплтон, потому что с тех пор, как я узнала ее историю, я видела в ней ту девочку, которой я была когда-то, девочку, которую никто не смог отыскать в глубине пещеры. И потому что Кира, как это случилось со мной, нуждается в ваших руках, чтобы вывести ее из тьмы.

Последние пять лет я искала ее, пытаясь заодно найти себя, и на прошлой неделе, как бы тяжело это ни было, я снова увидела ее.

Да, вы все правильно прочитали.

Когда я говорю «увидела ее», это не значит, что она явилась мне во сне. Нет, я увидела ее живой и сидящей в комнате на видеокассете, которую через пять лет после похищения безжалостно отправили ее родителям. Эта кассета – словно мираж, это ужасный удар для родителей, которые уже потеряли все, что у них было, и все, что у них осталось, – это надежда, что однажды она воссоединится с ними.

На первом изображении, сопровождающем статью, вы можете увидеть фотографию максимально возможного качества того, как Кира Темплтон выглядит сегодня, в возрасте восьми лет, сделанную с этой видеокассеты, на случай если кто-нибудь узнает ее или видел ее когда-либо в последние несколько лет. На втором снимке вы увидите комнату, где Кира тихо играет, на случай если кто-то узнает какие-либо предметы или что-либо относящееся к делу, что может помочь найти ее. На следующих двух страницах вы увидите все узнаваемые предметы, которые находятся в комнате и которые есть в кадре в максимальном приближении. Там есть кровать, покрывало, шторы, дверь, платье, деревянный дом и плитка на полу.

Когда я закончила смотреть присланную родителям запись – всего лишь пятьдесят девять секунд на 120-минутной видеокассете, – на экране остался лишь вечный белый шум, похожий на снег, – те самые помехи, которые вы видите в телевизоре, когда сигнал исчезает. В нем я снова увидела Киру, но на этот раз в переносном смысле. Как будто девочка, которую я всегда искала, превратилась в снег – не тот, что тает между теплыми пальцами, а тот, что невозможно поймать – черно-белые точки, перескакивающие с одного места на другое. Кира Темплтон потерялась в этом снегу и нуждается в вашей помощи.

Если у вас есть информация о Кире Темплтон, пожалуйста, позвоните по телефону 1-800-698-1601, добавочный номер 2210.

Глава 31

Сама о том не подозревая, печаль кружит среди равных себе.

Мирен Триггс

1998

Профессор Шмоер помогал мне в течение нескольких часов, пока я искала в интернете информацию о Джеймсе Фостере, человеке, арестованном за похищение Киры, и его жене. Он также давал мне объяснения, пока я бегло просматривала содержимое его компакт-диска, пытаясь, по-видимому, не чувствовать себя одиноко. С тех пор как я поделилась с ним опасениями по поводу подозреваемого, он выглядел несколько взволнованным и нервным, на смену воодушевлению пришла задумчивость – скорее всего, он размышлял, что делать дальше.

Дождавшись, пока загрузится допотопный сайт регистрации актов гражданского состояния, – выглядело это так, будто кто-то крутит педали, – мы наконец-то получили доступ к открытым данным о семейном положении задержанного. В штате было почти четыреста Джеймсов Фостеров, но только сто восемьдесят имели почтовый индекс, относящийся к центру Манхэттена. Дата его рождения была указана в досье Меган, и мы нашли данные о его семейном положении после получаса сверки каждого имени с его ссылкой, которая после просмотра окрашивалась в фиолетовый цвет.

Джеймс Фостер был женат на некой Маргарет С. Фостер, и профессор прошептал «эврика», обнаружив, что она была ровно на год моложе его. Моя гипотеза становилась все весомее. Если все это правда, значит, я наткнулась на важную информацию раньше многих других. Возможно, я даже могла бы исключить его из числа подозреваемых раньше полиции – те наверняка будут допрашивать его до истечения положенных семидесяти двух часов, а затем посадят за попытку похищения девочки в центре – и пусть даже это благонамеренная ошибка, это значит, они временно прекратят поиски Киры. Я не совсем понимала, чем мне поможет тот факт, что в его случае обвинение в растлении малолетних обусловлено строгим толкованием закона, но разум твердил: сначала нужно удостовериться точно. Не кто иной, как профессор Шмоер объяснял нам, что журналистские расследования – дело небыстрое. Когда команда решала взяться за какую-то тему, могли пройти

месяцы, порой даже годы, прежде чем их расследование увидит свет, и у них были готовы несколько набросков: продвигаясь вперед шаг за шагом, они вставляли каждую крошечную шестеренку в сложные швейцарские часы, которые в итоге точно указывали время, и статья зачастую имела непредвиденные последствия. Сначала они разрабатывали одну версию, пока она полностью не исчерпает себя, а затем переключались на другую, осушая озеро догадок в поисках скрытого чудовища. Этим чудовищем была правда, часто болезненная, часто незначительная, часто настолько простая и элегантная, что она напоминала знаменитое уравнение старого ученого.

– Как мы можем выяснить, что именно Маргарет С. Фостер была предполагаемой жертвой Джеймса, профессор? – спросила я в растерянности.

– Зови меня Джим, пожалуйста. Не знаю, почему ты всегда называешь меня профессором.

– Не хочу, чтобы ты перестал им быть. Я бы не хотела, правда. Это… мой любимый предмет.

– Как насчет техники интервьюирования? Я слышал, ее преподает легендарная Эмили Уинстон.

– Она такая зануда. Твердит до тошноты, как хороша она была в «Глобусе». Весь предмет о ней и о сотнях ее интервью. И, по правде говоря, не думаю, что она так уж хороша. Да, она добывает информацию, но та не всегда имеет отношение к делу. В последней статье, которую я читала, она брала интервью в тюрьме у обаятельного серийного убийцы женщин, и знаешь, чего она добилась? Убийца показал ей письма, которые получал от поклонниц, и свои ответы. Она написала прекрасную статью, сопроводив ее замечательными фотографиями, о том, как чудесно он переписывается с десятком своих поклонниц и как сильно заботится о них. Я уверена, после этой статьи нашлась хотя бы одна женщина, которая начала восторгаться тем, какой он красивый и какой внимательный. Не знаю. Не думаю, что представлять преступников в хорошем свете – лучший путь для журналистики.

– Но даже если они преступники, они все равно люди.

– Некоторые из них – монстры, – сказала я серьезно и категорично, – и никакая статья этого не изменит.

Он кивнул и привычным жестом поправил очки указательным пальцем. Затем Шмоер на некоторое время замолчал, и я поняла, что мой гнев не остался незамеченным.

Я до смерти ненавидела этот вид существ, убийц и насильников, способных причинять вред, не чувствуя страха в глазах своих жертв. Я много читала о них. За последние несколько лет на телевидении стало модно рассуждать о зле, которое они способны причинить, и всегда находился какой-нибудь журналист или комментатор, который с явным восхищением и одновременно отвращением отмечал, как психопаты дистанцируются от чувств других. После того, что со мной произошло, я чувствовала себя именно так: вдали от своего тела, от своей сексуальности, от своих эмоций. Кто-то раздавил мою душу и превратил меня в испуганную рохлю, которая прячется дома, как только наступает ночь. Часть меня хотела, чтобы мои эмоции были там, где они всегда были, рядом с моим сердцем, а не там, где они, казалось, остались – в темном углу парка, через который я больше не хотела проходить даже при свете солнца.

– Видишь ли, Мирен, – сказал профессор наконец, – возможно, твоя гипотеза стала бы хорошей основой для статьи. Ни одно издание сейчас не думает об этом. Я в этом уверен. Никто не осмелится противоречить «Пресс».

– О чем ты?

– Если в конечном итоге ты окажешься права насчет невиновности Джеймса Фостера, тот, кто опубликует эту статью, в глазах общественности будет носить медаль, от которой не откажется ни один главный редактор. Поверь мне. До сегодняшнего дня я был главным редактором «Дэйли». Я знаю, что происходит в руководстве таких газет. Имидж, доверие. Вот почему я ухожу. Я всегда был на шаг позади и поплатился за это. Такие смелые шаги – вот что любая газета ищет в своих журналистах.

– Но что, если он виновен?

– Мы в одном шаге от того, чтобы это выяснить, Мирен. Мяч уже на обруче сетки, и тебе нужно только подтолкнуть его. Разве ты не видишь?

– Но… Но как? – недоуменно спросила я.

– Самое ценное оружие любого журналиста – источник. У тебя есть его адрес из реестра сексуальных преступников. Ты можешь поговорить с его женой и подтвердить свою историю. Это делается не на ощупь. Нельзя просто так прийти и попросить рассказать всю историю. В этом и есть сенсация. Журналист-расследователь работает, подтверждая гипотезы, Мирен. И в твоем случае не хватает только «да» или «нет» от Маргарет С. Фостер. А для этого достаточно просто задать вопрос и понаблюдать за ее реакцией.

Я была озадачена. Никогда раньше я не решалась на такой шаг, как беседа лицом к лицу. Во время учебы я выполняла задания, где брала интервью у однокурсников или профессоров. Иногда даже писателей или политиков, но всегда по телефону.

– Ты сможешь, Мирен, – сказал он.

Я ненавидела выходить на улицу по ночам, а сейчас, наверное, было уже девять часов. Мы могли еще добраться до дома Фостеров и попытаться поговорить с Маргарет до того, как главные газеты уйдут в печать. Профессор Шмоер обещал, что, если я подтвержу свою гипотезу и напишу достаточно основательную и убедительную статью об аресте, он разошлет ее своим коллегам из других газет, чтобы посмотреть, не повезет ли мне с первой публикацией. Если я права, Маргарет С. Фостер сейчас находилась либо в полицейском участке двадцатого района, ожидая новостей о своем муже, либо дома с двумя детьми, плача и не понимая, что происходит и почему его так долго не отпускают из-за простого недоразумения.

– Хочешь, я поеду с тобой? – спросил профессор.

Часть меня хотела сказать «нет», но за окном было темно, и мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Согласно досье, дом Фостеров находился в Дайкер-Хайтс, и профессор согласился оплатить поездку на такси, которая должна была обойтись в кругленькую сумму. Во время поездки я впервые почувствовала себя настоящим журналистом. За окном мелькали уличные огни, и я чувствовала, что город – это целая история, которую можно рассказать. Из труб валил пар, похожий на гигантские занавески, свисающие с небоскребов; мы без задержек ехали по маршруту, выбранному таксистом, и я впитывала в себя воспоминания о городе с его огнями и тенями, таком смелом и таком застенчивом, как будто он хотел, чтобы я раскрыла, что происходит за каждым углом, и в то же время просил мир никогда не исследовать, что он скрывает. Когда мы перебрались на другую сторону, миновав Бруклинский мост, и приблизились к месту назначения, мои чувства стали меняться. Здесь было темно, здесь скрывалось что-то, что напоминало мне о той ночи в парке. Профессор молчал большую часть пути, но в этот момент он, наверное, ощутил, как мои страхи выходят из своих пещер, потому что вдруг спросил: