Снегодождь

Грэйнджер Дантез

– В библиотеке – не раздумывая произнес я. Я был не в силах смотреть ей в глаза дольше нескольких секунд, но и тут мне удалось придумать оправдание. – Мне стыдно, что я так задержался, прости.

Пусть думает, что меня гложет совесть, от чего я не могу посмотреть ей в глаза.

В свою очередь она тяжко вздохнула.

– Сил моих нет… разувайся и иди за стол, позже проведу беседу.

– Хорошо…

Ногами стянув с себя ботинки, даже не расшнуровывая их, и сняв с себя куртку, я поспешил в ванную помыть руки.

Галина Степановна

в прихожей устроила какие-то нравоучения моей матери, однако я не вслушивался. Единственное что – из её уст как обычно исходили тезисы о «духовном развитии будущего строителя коммунизма», желании работать на благо общества и мнении окружающих. При этом, невооруженным глазом было видно, что она верующая, однако доносить – не моя стезя, хотя порой так и хочется отправить пару «писем счастья» куда надо.

Вымыв руки и вытершись полотенцем, я вновь вышел в коридор. Похоже, к этому времени разговор подходил к своему завершению.

– …хорошенько поразмышляйте над этим, Мария Ивановна, ибо только вы отвечаете за то, что получится из вашего сына.

В этот момент мой явно равнодушный взгляд пересекся с её, самоуверенным и грубым.

– В следующий раз сама надаю тебе по шее. Слышишь? Ишь какая молодежь пошла, вот в наше время…

– Мы вас поняли, Галина Степановна, Митя больше так не будет, верно? – сказала мама, с надеждой взглянув на меня.

– Да, я больше так не буду.

Интересно, это детское «чувство стыда» – все, чего хочет получить от меня эта старуха, дабы потешить свое чувство собственной важности? Судя по её самодовольному выражению лица – я прав.

– То-то же. В таком случае я пойду. До свидания.

– До свидания, Галина Степановна – ответила ей напоследок мама, после чего вновь кинула на меня просящий взгляд, и я сразу понял, что ей нужно.

– До свидания, и ещё раз извините.

Она не ответила, а просто вышла из квартиры. Мама закрыла дверь и провернула замок два раза, в то время как я двинулся к своей комнате.

– Я уроки делать.

– А как же ужин?

– Не хочу, спасибо, – с этими словами я скрылся в своей комнате.

Хоть выключатель и находился прямо под рукой, включать свет мне не хотелось.

«Ха-а-а… я устал.»

Прислонившись спиной к двери, я опустился на пол и устремил свой взгляд в потолок. Меня вновь захлестнули, было, мысли обо мне, о моей жизни, об окружении, однако сейчас меня потянуло вспомнить то, что было когда-то. Скорее всего, мне очень захотелось понять, в какой момент я свернул не туда до такой степени, что теперь мне нужно столько всего терпеть. Взяв за ремни сумку, я подошел к своему письменному столу под навесной полкой с огромным количеством книг. Протащив её по полу и кинув рядом, я сел на стул. Помимо стакана с ручками и карандашами, на нем также стояла небольшая фотография, которая навевала теплые воспоминания о тех беззаботных временах, когда я перешел в шестой класс. Клацнув свет лампы, я начал рассматривать её содержание.

Этот улыбающийся мальчик справа – я. Тогда

я был довольно стеснительным, а потому и улыбаюсь не так ярко-выраженно, как те двое слева и в центре в школьной форме. Первый, Мишка, всегда был любимчиком всех мамочек, однако не за его оценки и что-то вроде того, а за яркий и добрый характер. Даже здесь он смеется, ставя «рожки» Женьке – мальчику по центру. Насчет него – Женька с детства ходил на плавание, а потому был чуть-чуть выше нас обоих. Он, как и я, очень любил Мишкины затеи, хоть порой за некоторые из них приходилось получать всем троим. Он самый первый из нас заинтересовался девчонками и, даже не смотря на дразнилки со стороны, продолжал добиваться внимания одной подружки.

– Мда… хорошее было время.

После школы мы сломя голову неслись за лимонадом, а зимой бегали в гости к Женьке и играли у него в приставку, ведь его папа был ого-го – аж замом главного инженера на тракторном заводе. Помню, однажды Мишка придумал новую игру – сбрасывать с окна на проходящих мимо людей бумажные шарики с водой. Каждый день асфальт был полностью мокрым в трех разных местах. Лето, жара, лимонад, Валерий Леонтьев или Пугачёва, играющие из маленького киоска под домом, смех и веселье – помню это как вчера.

Накануне Нового года в шестом классе Мишку сбил насмерть автобус, а через пару месяцев, из-за работы отца, уехал в Донецк Женька. Некоторое время мы переписывались и созванивались, а когда нам было уже по шестнадцать, однажды мне позвонила его мама.

«Женька повесился» – было первым, что я отпечатал в своей памяти после того разговора.

Не смотря на то, сколько слёз я пролил, когда узнал о судьбе Мишки, услышав о смерти Жени я не проронил ни одной слезинки. Мне было тяжело – да, сердце болело – да. Меня словно разрывало изнутри, и тогда я осознал, как сильно изменился. Что поделать, такова жизнь. Такова жизнь, но…

Почему она такова?

Мой взгляд неосознанно привлекли собственные руки. Из-под рукава рубашки показалось запястье, а вместе с ним и мой самый главный позор, о котором никто никогда не узнает. Я всегда ношу какой-нибудь аксессуар на левой руке, скрывающий эти чертовы плоды чрезмерной эмоциональности.

Хватит уже – мои раны давно затянулись, однако я всё ещё не понимаю, почему я должен был их получить. Могло ли всё быть иначе? Хотя, если бы всё было иначе, стал бы я тем, кем являюсь?

Нет, определенно не стал…

– Митя, я войду? – послышался из-за двери мамин голос в самый разгар моих копаний в себе.

Я поднялся со стула как ни в чем не бывало, покачивающимся шагом подошел к двери и потянул за ручку. Белая дверь с узорчатым стеклом, сделанным исключительно для декора, со скрипом и скрежетом отворилась. На пороге в мою комнату стояла немного угрюмая, но в то же время обеспокоенная мать.

– Чего тебе? – устало произнес я.

– Мить, ну сколько можно так загуливаться? Ты ведь знаешь, как Галина Степановна к этому относится. А если хулиганы?..