Смысл ищет Марию
Шрифт:
Это был успех. Это был прогресс. Маша, молодец! Следующим шагом было для меня забыть о версии, что я умерла, притвориться, что все в норме. Продуктивнее вернуться к версии с маньяком, который запер меня в подвале.
Я сказала себе: «Маша, а теперь ты уже почти веришь, что злой, очень злой дядька, посадил тебя в подвал. И ты, Маша, будешь действовать, как нормальные люди действовали бы в этой ситуации. Оставь весь этот шизофренический бред о смерти на потом. Давай, действуй, Машенька, как положено».
И я начала кричать: «Помогите, помогите! Здесь есть кто-нибудь? Кто-нибудь слышит меня? Где я? Что вы со мной сделали? За что это мне? Пощадите меня! Выпустите меня! Включите свет. Кто вы? Ответьте мне? Вы хотите меня убить?
Никто не отозвался. Если честно, я и не ждала, что кто-то отзовется. Так… для приличия кричала, в общем-то. А вот то, что пугало меня, так это то, что я слышала только свой голос. Эха не было, ни малейшего отзвука. Звук распадался. Сложно объяснить, что я имею в виду. То есть звук был, я его издавала, он резонировал в моем горле, вырывался наружу, а потом резко обрывался. Как будто пространство проглатывало его. Да… пространство… ха-ха.
Потом я устала кричать и просто лежала в абсолютной тишине. И чего-то болезненно не хватало. Не могло быть абсолютной тишины. Ошибка. Я долго вспоминала, чего именно не хватало. И вспомнила. А потом – тук! Тук… ту-у-ук… тук… и… вдох… выдох… тук… вдох… выдох… тук. Эйфория… Вот они, мои любимые звуки. Все на месте.
Но потом это стало угнетать. Лежишь, слушаешь свое сердце, а оно: тук-тук-тук, а потом раз – и тууук, вместо тук. И в такой момент думаешь, что это явный признак – оно, мое сердце, должно остановиться. Когда прислушиваешься так неопределенно долго, начинает закрадываться мысль, что ты можешь влиять на свое сердцебиение, например, остановить его. Зацикливаешься на этом, и в этот момент слышишь туу-ук вместо тук. И да, думаешь: вот сейчас точно нечаянно остановлю.
Думаю, я лежала в этом бреду очень долго, на боку, подтянув ноги к груди, опустив голову к коленям, как эмбрион. Возможно, так они, эмбрионы, себя и ощущают: без света, без движения, без звука. Комок в тепле, и резиновое, бесконечное время. Как будто застрял в одном мгновении, и оно, это мгновение, никак не проходит. Ничего не происходит, а когда ничего не происходит, время не идет, оно стоит. Мы измеряем время движением. Нет движения, нет времени. Да… время… ха-ха…
Как бы плохо мне ни было, это ничего не меняло. Хотелось заплакать, но не получалось, я забыла, как это делается. Кажется, вот он – момент, когда страх должен наполнить меня и терзать, рвать душу. Я должна быть в отчаянии, меня должна колотить дрожь, судороги, мой мозг должен быть в тумане, и эмоции должны бушевать. И я бы даже хотела впасть в такое состояние, укрыться в нем, наполниться им, чтобы только не думать. Но взамен этого была полная ясность, прозрачная, объективная, несокрушимая ясность. Маша, конец. То есть само твое существование закончится сейчас, и при этом никаких эмоций, сопровождающих это. Как будто уже не имеешь права на эмоции, хотя вроде жив. И становится так нерационально жалеть себя, чувствовать.
А что я такое вообще? Неплохо бы определиться с этим прежде, чем жалеть себя. Но этот вопрос точно отложим на потом…
Смотришь на себя, как на законченную уже историю, которая еще в какой-то странной форме продолжается. Стоит ли принимать свое существование серьезно и на что-то надеяться, позволять себе чувствовать? Ты ведь уже прошлое, отпавший лист. Где-то там есть мир красивый, вернее, надеюсь, что он есть… Дерево жизни. Ветвистый дуб, и одна из веток – моя семья, на которой я как листочек росла, а потом отвалилась, и ветер меня унес куда-то далеко в неизвестном направлении. Желтый лист. И ничто уже меня обратно к ветке не присоединит. Моя семья будет горевать, искать меня, но с течением времени боль утихнет, они забудут. Они ничего не смогут сделать, им просто надо продолжать жить.
И мне захотелось, чтобы мой муж обнял меня. Чтобы прижал к своей родной груди. Провел рукой по волосам, прикоснулся губами, сделав еле слышный чмок, как он обычно это делает. Тихонько покачивал бы меня и шептал на ухо: «Маша, Машенька, хорошая моя девочка. Умная, сильная моя, Машенька. Я тобой так горжусь. Мой маленький комочек, давай я тебя убаюкаю». Покачиваться с ним в такт, прислонившись к его груди, чувствовать щекой его тепло и родной запах его кожи. Хоть бы еще разок… А еще захотелось услышать, как смеется мой сын. Чистый детский смех… Как я люблю его. Не важно, в каком я состоянии, – когда слышу, как смеется мой сын, мне хочется улыбаться. Становится светло. Вот бы он сейчас засмеялся, вот бы наполнил все здесь своим смехом. А еще сказал бы: «МАМА». Мама, мама, мама… а-а-а-х…
С этими мыслями что-то во мне перевернулось. Я встала на колени и поползла.
Никаких препятствий на пути не было, только пол и стены. Я щупала стены, они были гладкие, как только что построенные, не мокрые и не холодные. Дверей тоже нет, просто проемы в стенах. Ни одного окна, ни одного источника света, ни одного предмета на пути, даже камешка. Пустота. Можно здесь ползать бесконечно, комнаты не кончаются, и разницы между одной и другой нет. Это, наверное, гигантский лабиринт-подвал.
Я долго ползала и щупала, а потом села в углу. Я осознала, что больше всего в этих обстоятельствах мне бы хотелось хоть что-нибудь увидеть. Это, по крайней мере, означало бы, что я не ослепла.
Вот как кошки видят в темноте? Их зрачок расширяется до гигантских размеров, и когда человек ничего не видит, они видят. Интересно, а в такой темноте, как здесь, кошки что-нибудь рассмотрели бы?
А ведь еще есть факт привыкания к темноте. Когда долго в ней находишься, упражняешь свои глаза, пытаешься их сфокусировать и со временем начинаешь различать какие-то формы. Вот так вот я и пришла к выводу: стоит попытаться, вдруг получится. И я начала делать следующее упражнение: подносила руку к лицу, пыталась сфокусировать глаза, потом убирала руку и снова фокусировала глаза, пытаясь заметить разницу. Я так делала раз за разом, и мне в конце концов начало казаться, что какую-то разницу я все-таки вижу. Такое ощущение, что, когда рука перед моим лицом, от нее исходит слегка голубой отсвет, ну, чуть светлее, чем темнота вокруг.
Удостоверившись в этом, я начала переносить это упражнение в пространство. Подползла к ближайшему проходу, села напротив и попыталась различить разницу между стеной и проемом. Вначале, конечно, никакой разницы я не видела. Но опять же, раз за разом фокусируя глаза то на проходе, то на стене, я обнаружила, что проход выглядит чернее, а стена – серее.
Мне даже немного не верилось в такой успех, однако я решила воспользоваться своим новым умением различать проходы и стены, встала на ноги и пошла потихоньку. И действительно, это сработало. Проходы я видела, и я идти могла. А главное – я не слепая! Вернее, больше не слепая…
Шла я, шла по этому лабиринту – то влево, то вправо, а может быть, по кругу, кто знает, – но ничего не находила. Абсолютно ровный бетонный пол и стены. Но кое-что начало меняться. Стало светлее, чуть светлее, хотя никакого источника света я так и не обнаружила. Откуда это появилось, для меня загадка. Может быть, привыкание глаз?
И вот в одной из комнат был ты. Я тебя сразу заметила. И глазам не поверила. Думаю: «Неужели! Наконец! Хоть что-то». А вот то, что ты человек, я поняла, только когда приблизилась вплотную. И радости моей не было предела. Спасибо тебе, что ты есть. Могу сказать с уверенностью, что я в куда лучшем положении, чем до того, как встретила тебя.