Смешенье
Шрифт:
– Торгового агента? Смутно.
– Не обязательно помнить его самого; главное – категория, к которой он принадлежит.
– Испанских католиков, служащих ширмой для протестантских купцов…
– …потому что еретикам не дозволено торговать в Испании. Всё верно.
– Вице-королю нужна наша ртуть, – сказал Мойше, – но пока в Мехико есть Инквизиция, он не может позволить протестантам и еврею заключать сделки в его стране. Поэтому настаивает, чтобы мы нашли себе посредника из папистов.
– Верно, – отвечал Джек.
– И… можешь не говорить. Наш посредник – Эдмунд де
– Тебе всегда неспокойно, и, как правило, по делу, – сказал Джек. – Только бога ради, оглядись и задумайся. Нам нужен католик, от этого никуда не деться. Эд как бельгийский янсенист самый некатолический католик, какого нам удастся сыскать, к тому же мы хоть что-то про него знаем.
– Знаем ли? Сказать о нём что-нибудь могла бы только Елизавета де Обрегон, а она была под его влиянием с тех пор, как очнулась.
Джек вздохнул.
– Надо ли говорить, что ты в меньшинстве?
Мойше передёрнул плечами.
– Не надо было давать вам право голоса… мой план этого не предусматривал.
– Мы не собираемся назначать его главным, – сказал Джек. – Он будет всего лишь нашим посредником здесь и в Лиме. Отправится туда на «Минерве», продаст ртуть, которую мы не разгрузим здесь, и до свидания. «Минерва» оставит его в Лиме, обогнёт мыс Горн и будет ждать нас в Веракрусе или Гаване через год-два. Эдмунд де Ат может оставаться в Перу и обращать инков в экуменизм, а может вернуться в Мехико… нам-то что.
– Мне-то точно ничего, я своё отплавал, – отвечал Мойше. – Если Эдмунд де Ат что-нибудь выкинет, надену пончо и сомбреро, нагружу седельные сумы пиастрами и поеду на север.
– Отлично, – кивнул Джек, – только прежде научись ездить верхом. Это потруднее, чем грести.
Книга пятая: Альянс
Дворец Шарлоттенбург, Берлин
Июль 1701
– Ваше высочество, когда я был мальчиком – гораздо меньше, чем вы сейчас, как ни трудно это представить, от меня заперли библиотеку, и я очень огорчился, – сказал лысый господин, ведя по галерее юную девушку. – Умоляю понять, как больно мне было на прошлой неделе запирать от вас вашу…
– На самом деле она ведь не моя, а дяди Фрица и тёти Фике!
– Вы проводите там столько времени, что её можно считать вашей.
– Покуда она была закрыта, вы без промедления приносили мне все книги, какие я просила. На что мне обижаться?
– Верно, ваше высочество, мое желание извиниться перед вами совершенно иррационально, что и требовалось доказать.
– Это из разряда барочных апологий, с которых придворные начинают письма?
– Надеюсь, что нет. Апология может быть искренней, не будучи рациональной.
– В то время как апологии придворных, напротив, неискренни, но рассчитанны, – заметила принцесса.
– Сказано хорошо, хотя и чересчур громко, – отвечал доктор. – В этих гулких галереях ваш голос разносится на милю; придворный, выхвативший из воздуха неосторожные слова, помчится с ними в салон, как щенок, стащивший куриную ножку.
– Тогда идёмте сюда, где мой голос будут заглушать книги и куда придворные
– Сейчас вы увидите ваш подарок ко дню рождения. Надеюсь, вам понравится. – Доктор вынул из кармана ключ на голубой шёлковой ленте. С одного конца у него была богато украшенная головка, с другого – что-то вроде трёхмерного лабиринта в стальном кубе. Лейбниц вставил куб в квадратное замочное отверстие, пошевелил, совмещая с внутренним механизмом, и повернул. Прежде чем открыть дверь, он вытащил ключ из замка и повесил его принцессе на шею.
– Поскольку вы не сможете забрать подарок с собой, надеюсь, вы будете носить ключ как залог. И пусть эта дверь остаётся для вас открытой!
– Спасибо, доктор. Когда я стану королевой какой-нибудь страны, я выстрою библиотеку больше Александрийской и вручу вам золотой ключ от её двери.
– Боюсь, к тому времени я состарюсь и ослепну, так что не смогу читать книги, но ключ с благодарностью унесу в могилу.
– Какой эгоизм с вашей стороны – тогда никто не сможет попасть в библиотеку! – закатила глаза Каролина. – Открывайте же, доктор, мне не терпится увидеть!
Лейбниц распахнул двойные створки и попятился в открытую дверь, не отрывая взгляда от принцессиного лица. В её голубых глазах отразился свет высоких окон и зажжённых бенгальских огней, воткнутых в вёдра с песком и придававших помещению сходство с день рожденным тортом.
Библиотека занимала в высоту два этажа; по всему её периметру шёл балкончик, позволявший доставать книги с верхних полок; в стенах и расписном своде были проделаны многочисленные сводчатые окна, дабы «тётя Фике» (сокращенное от «Фикелотта», как называли королеву Софию-Шарлотту в семье) и её учёные друзья могли читать вечерами, не зажигая свечей. Окна были приоткрыты, дабы в помещение струился тёплый летний воздух, а дым от бенгальских огней выходил наружу. Роспись состояла из того же набора классических сцен, что украшал потолки в доме каждого богатого европейца, хотя богов и богинь изобразили белокурыми и голубоглазыми, и Юпитер с тем же успехом мог быть Вотаном. Плафоны были выполнены столь искусно, что казалось, будто вместо крыши – синее небо и божества спрыгивают с пенистых облаков. Дымки от бенгальских огней, завиваясь и распластываясь на лепнине, усиливали иллюзию.
Зазвучали приветствия и песенка со стороны гостей, пришедших пожелать Каролине счастья. День рождения принцессы отмечали в узком кругу, и присутствовали все больше люди старшего возраста. Семидесятиоднолетняя София приехала из Ганновера в одной карете с Лейбницем и внуками: Георгом-Августом (на несколько месяцев младше Каролины) и Софией-Доротеей (ещё на четыре года моложе). София-Шарлотта (Фикелотта), королева Пруссии и хозяйка дворца, носящего её имя, была со своим сыном Фридрихом-Вильгельмом, неугомонным сорванцом тринадцати лет от роду. Список гостей дополняло самое пёстрое собрание метафизиков, математиков, радикальных богословов, писателей, поэтов и музыкантов, когда-либо сходившееся на празднике в честь восемнадцатилетия принцессы.