Смешенье
Шрифт:
– То-то и хорошо для ученья! В Шервудском лесу, прах побери, спрятаться не хитрость. Вот подсказка: будете держать рот на замке – вас примут за голодных дезертиров из французской армии. А теперь вперёд! Встретимся в лагере через несколько дней. Мне надо проводить мистера и миссис Шафто на корабль, чтобы они отправились в Лондон, зажили своим домом и ждали вас всех в гости!
Сияющее личико Абигайль на мгновение померкло, но тут же осветилось снова, когда Блекторрентские гвардейцы, ещё не слившиеся с местностью, грянули: «Ура!» Боб рысью объехал сад, выслушивая поочерёдные приветствия разбившихся на кучки солдат,
Дворец Герренхаузен в Ганновере
Август 1697
– Французы освободят все земли, завоёванные с 1678 года, за исключением Страсбурга, к которому Людовик особенно прикипел сердцем, при условии, что те останутся католическими, – сказал пятидесятиоднолетний учёный и отметил галочкой очередной пункт в списке, который лежал на украшенном гвельфскими гербами блюде дрезденского фарфора.
Он поднял глаза, ожидая увидеть над самой столешницей атласный подол своей шестидесятисемилетней государыни. Вместо этого юбка – мили собранного в складки шёлка, армированного сталью и китовым усом, – хлопнула его по физиономии, сбив на пол очки: курфюрстина Ганноверская по-военному чётко повернулась кругом.
– Я целую неделю шлифовал линзы! – Готфрид Вильгельм Лейбниц наклонился вбок, чтобы поднять очки. Голову ему приходилось держать прямо, чтобы самый большой и роскошный парик не сполз с потной лысины. Шея похрустывала, зато он мог лицезреть плотные белые икры государыни, вышагивающей взад-вперёд по банкетному столу.
– Это новости, – произнесла она с неудовольствием, – которые я могу услышать от любого своего советника. От вас я жду лучшего: сплетен или философии.
Лейбниц встал, прихватив с собою часть стула: пустые ножны зацепились за барочную резьбу. Свист клинка заставил его пригнуться и втянуть голову в плечи.
– Почти достала! – с гордостью воскликнула София.
– Сплетни… попытаюсь что-нибудь вспомнить. Э… дворец вашей дочери в Берлине растёт и хорошеет. Все придворные в ажитации.
– В той же, что на прошлой неделе, или в другой?
– С каждым прошедшим днём, с каждой новой статуей и фреской в Шарлоттенбурге всё труднее отмахиваться от скандального, чудовищного, возмутительного факта, что Фридрих, курфюрст Бранденбургский и вероятный будущий король Прусский, любит вашу дочь.
– Почему это вызывает ажитацию?
– Потому что они женаты. Придворные считают любовь в браке непристойной, противоестественной.
– На самом деле причина в том, что придворные думают обо мне.
– Будто вы хитростью женили Фридриха на своей дочери, чтобы прибрать его к рукам?
– М-м…
– Вы и впрямь этого добивались?
– Если добивалась, то добилась, а придворным и досада, – неопределённо ответила София. Она вновь стремительно повернулась, сбив грозным подолом несколько цветков с букета, и побежала по столу; атласные ленты боевыми стягами реяли за её спиной. Новый яростный выпад. Свечи вздрогнули и зашипели, захлёбываясь собственным воском. – Я бы давно управилась, если б не мешал этот verdammt [40] светоч, –
40.
треклятый (нем.).
Несколько слуг, до сей минуты старавшихся держаться по возможности дальше от курфюрстины, отлепились от стены и, воздев руки, на полусогнутых ногах бросились убирать впавший в немилость канделябр. София, не обращая на них внимания, поводила клинком туда-сюда в свете оставшихся свечей.
– Немудрено, что вы не могли вытащить её из ножен. Она местами приржавела.
– …
– Что, если бы я призвала вас защищать мои владения, доктор?
– Солдат можно сыскать и в другом месте. Я бы соорудил невиданную осадную машину или пригодился бы в чём-нибудь ещё.
– Так пригодитесь сейчас! Я не нуждаюсь в сплетнях из Берлина – дочь меня ими заваливает, а маленькая принцесса Каролина радует премилыми письмами – признавайтесь, ваших рук дело?
– Я принял определённое участие в образовании принцессы после безвременной смерти её матушки. Сейчас, когда София-Шарлотта практически восполнила ей потерю, я чувствую, что нужен всё меньше и меньше.
– Ах, теперь я могу двигаться, но ничего не вижу! – посетовала София, щурясь на фреску, покрытую многолетней копотью. – Не могу отличить, где нарисованные фурии, а где живая летучая мышь!
– Мне кажется, это гарпии, ваше княжеское высочество.
– Я вам покажу гарпию, если не приступите к своим обязанностям!
– Э… хорошо. У Людовика XIV вскочил на шее нарывчик. Не совсем то, да? Э… тогда… м-м… Франция признала Вильгельма, а следовательно, и все пожалованные им титулы. Так что Джон Черчилль теперь – граф Мальборо, а герцогиня д'Аркашон – ещё и герцогиня Йглмская.
– Аркашон-Йглмская… да, мы о ней слышали, – проговорила София, приняв какое-то решение.
– Она была бы счастлива узнать, что ваша княжеская светлость ведает о её существовании. Ибо никого из монархов она не чтит так, как вашу княжескую светлость.
– А как же её суверены, Людовик и Вильгельм? Их она не чтит? – осведомилась княжеская светлость.
– Этикет… м-м… не позволяет ей предпочесть одного другому… к тому же, на беду, оба они мужчины.
– Хм… я вижу, к чему вы клоните. У этой дважды герцогини есть имя?
– Элиза.
– Дети? Помимо… если я ничего не путаю… шустрого байстрючонка, которого мой банкир всюду таскает за собой.
– На данное время двое живых: Аделаида, четыре года, Луи, почти два. В последнем соединились Аркашонский и Йглмский дома. Если он переживёт отца, то будет носить двойной титул, как Оранский-Нассау или Бранденбург-Прусский.
– Аркашон-Йглм, боюсь, звучит не так громко. Чем она занимается?
– Натурфилософией, запутанными финансовыми махинациями и отменой рабства.
– Для белых или для всех?
– Полагаю, она решила начать с белых, чтобы, набрав достаточно прецедентов, добиваться его отмены для всех.
– Нам это не опасно, – пробормотала София. – У нас нет ни арапов, ни флота, чтобы их добыть. Однако такое увлечение попахивает донкихотством.
Лейбниц промолчал.
– Мы любим донкихотство, если оно не нагоняет скуку, – проговорила София. – Она ведь не имеет обыкновения утомительно распространяться на эту тему?