Смертельная игра
Шрифт:
Брюгель одобрительно кивнул головой.
— Несокрушимая логика, вы согласны, Райнхард?
Райнхарда чрезвычайно раздражало отношение его начальника к фон Булову. Конечно, он был хорошим детективом, но в данном случае ему просто повезло. И ничего «несокрушимого» не было в его «логике». Любой, хорошо знающий обстоятельства этого дела, наткнувшись на эти фотографии, мог бы рассуждать точно так же. Кроме того, фон Булову очень помогли те материалы дела, которые он высмеивал накануне.
— Само собой, эти снимки позволяют предположить, что
— Предположить? — перебил Брюгель. — А с какой стати еще женатый человек будет целовать руку привлекательной женщине в Пратере, если она не является его любовницей?
— Безусловно, господин комиссар, — ответил Райнхард, — и инспектор фон Булов достоин похвалы за свою сообразительность. — Брюгель не уловил сарказма в словах Райнхарда, но зато у фон Булова на мгновение напряглись мышцы шеи. — Но мы все еще не имеем ответа на главный вопрос, который преследует нас с самого начала. В принципе, я согласен, что Хёльдерлин может быть убийцей. И я выразил это мнение в отчете о подстроенном сеансе. Тем не менее, как это ни печально, убийство фройляйн Лёвенштайн остается таким же необъяснимым, как и месяц назад. Как можно обвинить человека в убийстве и добиться его осуждения, если неизвестно, каким образом оно было совершено?
— Райнхард, — сказал фон Булов, — ваше замечание подчеркивает разницу в наших подходах. Я уверен, что со временем мы узнаем, каким образом герр Хёльдерлин организовал все эти трюки. Мы нашли убийцу, и я не сомневаюсь, что длительное пребывание в маленькой камере, желательно без окон, заставит его во всем признаться. Уверяю вас, скоро вы получите объяснение.
— Вот-вот, — сказал комиссар, смеясь. — Держу пари, мы получим его признание уже через неделю!
— Простите, я не расслышал, — сказал Райнхард, глядя на фон Булова. — Вы в самом деле собираетесь вырвать у него признание, заключив его в одиночную камеру?
— Одиночество и лишения обязательно подтолкнут его к этому.
— Господин комиссар, — обратился Райнхард к начальнику, — я считаю, что есть другой, более гуманный способ заставить господина Хёльдерлина рассказать всю правду. Я прошу разрешения организовать его встречу с моим коллегой, доктором Либерманом.
— Не может быть и речи! — воскликнул фон Булов.
— Почему?
— Это только все испортит. Надо надавить на него, и он заговорит.
— Можно надавить на любого человека, и он заговорит, — резко возразил Райнхард.
— Господин комиссар, доктор Либерман не является полицейским врачом, — обратился фон Булов к Брюгелю.
— При всем моем уважении, фон Булов, — сказал Райнхард прежде, чем комиссар успел ответить. — Ваш наставник, профессор Гросс, считает, что сыщик должен пользоваться всеми талантами, имеющимися в его распоряжении — официальными и неофициальными.
Фон Булов очень удивился, что Райнхард так хорошо разбирается в работах Ханса Гросса, но через секунду уже пришел в себя.
— Да, — ответил фон Булов. — Тем не менее я
Он перевей свои почти бесцветные глаза на комиссара.
— Дело в том, что Либерман — сторонник Зигмунда Фрейда, чьи идеи чрезвычайно сомнительны, а психология — типично еврейская.
— Господин комиссар, — сказал Райнхард, повысив голос. — В методах доктора Либермана нет ничего типично еврейского. Он внимательный наблюдатель и знаток человеческой природы, что помогло ему догадаться о беременности фройляйн Лёвенштайн по единственной помарке в ее посмертной записке. Его талант просто бесценен.
Брюгель ударил ладонью по столу. Звук был громким, как выстрел.
— Прекратите эти мелочные пререкания, вы двое!
Оба инспектора замолчали.
Комиссар задумчиво теребил подбородок, переводя взгляд с Райнхарда на фон Булова и обратно.
— Хорошо, Райнхард, — сказал Брюгель. — Зовите вашего доктора Либермана. Я даю ему час на разговор с господином Хёльдерлином и ни минутой больше. После этого Хёльдерлин поступает в полное распоряжение инспектора фон Булова.
— Благодарю вас, господин комиссар, — сказал Райнхард, чувствуя, что выиграл одно сражение в уже обреченной войне.
72
Из-за нижнего каскада над группой тритонов, морских нимф и резвящихся херувимов выглядывала крыша дворца Бельведер. Парочка повернула направо, миновав демоническое лицо с большим носом и длинными закрученными спиралью рогами. Так как рот этого существа был широко открыт, казалось, что оно смеется, но глаза будто запали внутрь. Впечатление было не очень приятным — это напомнило Либерману человека в припадке эпилепсии.
— Я в первый раз надела свое новое крепдешиновое платье, — сказала Клара, — и подумала, что получилось очень красиво. Мне не терпелось показаться тебе в нем. Фрау Корнблю несколько месяцев трудилась над кружевным воротничком, и ты не поверишь, когда я скажу тебе, сколько оно стоило. Сто флоринов! На лифе есть острый вырез, очень скромный, и сзади еще турнюр, как носили раньше.
Они поднялись по ступенькам и прошли мимо амура в фетровой шляпе с пером, одетой набекрень, который почему-то выглядел разгневанным. Фигура должна была символизировать апрель, но ребенок напоминал, скорее, капризного и странно одетого предвестника сельского лета и выглядел совершенно нелепым.
— Каким эффектным было мое появление! — продолжала Клара. — Фрау Баум подошла поздороваться и провела меня через комнату. На меня все смотрели, но я держалась хорошо. Мне удалось сохранить невозмутимый, даже высокомерный вид, хотя сердце мое так стучало! По правде говоря, у меня даже голова закружилась… корсет был очень тесный…
— А его нельзя как-нибудь ослабить? — спросил Либерман.
— Конечно нет, — ответила Клара с едва заметным раздражением в голосе. — Тогда пропадет весь эффект от острого выреза.