Смертельная игра
Шрифт:
Грунер шагнул вперед и провел металлическими стержнями по ногам синьоры Локателли.
— Вы что-нибудь чувствуете?
— Нет.
— Совсем ничего, даже щекотки?
— Нет.
Грунер обратился к аудитории:
— Сейчас я увеличу заряд.
Он взял оба стержня в одну руку и стал крутить в ящике валики и переключатели. Гудение стало выше на октаву. Затем Грунер вернулся к пациентке и еще раз провел металлическими стержнями по ее ногам. Женщина не шелохнулась, глаза ее по-прежнему смотрели куда-то вверх
— Синьора, сейчас вы должны что-то чувствовать. Возможно, покалывание?
Жена дипломата не повернула головы и продолжала смотреть в одну точку.
— Синьора, — повторил Грунер с раздражением, — что вы чувствуете?
— Я чувствую… — женщина помедлила, — что надежды нет.
Грунер тряхнул головой:
— Синьора, пожалуйста, воздержитесь от абстрактных ответов. Чувствуете ли вы что-нибудь в ногах?
По-прежнему не шевельнувшись, она мягко ответила:
— Нет, я ничего не чувствую… — А потом, после еще одной паузы, добавила: — В ногах.
— Очень хорошо, — произнес Грунер. Он передал оба стержня своему помощнику и погрузил руки в электрический аппарат. Гул стал громче: ужасное глиссандо такой высоты, что у Либермана заболели уши. Грунер снова взял стержни.
Было ясно, что он значительно увеличил заряд, аудиторию охватило напряженное ожидание. Даже Либерман поймал себя на том, что с большим вниманием наблюдает за происходящим. «Надежды нет» — эти слова тронули и заинтриговали его, столько в них было разных смыслов.
Грунер вытянул руки и, после секундного колебания, приложил стержни к ногам синьоры Локателли. Она открыла рот и издала крик не просто боли, а муки. Он был слабым, но глубоко взволновал Либермана. Этот звук напомнил ему оперное всхлипывание, полное отчаяния и тоски. В тот же момент правая нога женщины сдвинулась вперед.
— Хорошо, — сказал Грунер. Он снова приложил стержни.
Ноги женщины задрожали.
— Встаньте, синьора.
Дрожь усилилась.
— Встаньте! — скомандовал Грунер.
С перекошенным лицом синьора Локателли с силой оперлась на ручки деревянного трона и мгновение спустя встала, дрожа всем телом. Грунер отступил в сторону, чтобы каждый в аудитории смог увидеть и оценить его успех. Он поднял металлические стержни как трофеи.
— Обратите внимание, господа, пациент стоит. Теперь вы понимаете, в чем тут дело. Если бы нервное расстройство было психологической болезнью, тогда то, что вы сейчас видите, было бы невозможно.
Либерману казалось, что синьора Локателли с трудом сохраняет равновесие. Она вытянула руки в стороны, как акробат, балансирующий на канате высоко в воздухе. Она не выглядела удивленной или обрадованной своим достижением. Вместо этого страх и смущение исказили черты ее лица.
— Синьора, — сказал Грунер, — может, вы
Верхняя часть ее тела качнулась и задрожала. Ноги отказывались реагировать. Возникло ощущение, что ступни пациентки приросли к полу.
— Давайте, синьора. Один маленький шажок.
Собрав все свои силы, жена дипломата с криком передвинула левую ногу вперед и сразу же, потеряв равновесие, упала. Помощник доктора подхватил синьору Локателли под руки и осторожно усадил в кресло, и она, тяжело дыша, откинулась на спинку. На лбу женщины выступили капельки пота.
Грунер положил стержни в ящик и выключил аппарат. Гудение прекратилось, уступив место необыкновенной тишине, которую нарушало лишь шумное дыхание синьоры Локателли.
В аудитории раздались редкие аплодисменты, становившиеся сильнее и сильнее по мере того, как к ним присоединялось все больше зрителей. Сидевший перед Либерманом человек неожиданно встал и выкрикнул:
— Браво, герр профессор!
Либерман повернулся к Каннеру и сказал, пытаясь перекричать аплодисменты:
— Я не собираюсь больше присутствовать на этих абсурдных, варварских и унизительных демонстрациях.
Каннер наклонился к другу и сказал ему на ухо:
— Тебя уволят.
— Ну и пусть.
Каннер пожал плечами:
— Ну, тогда не говори, что я тебя не предупреждал.
4
Центральная аллея, по обеим сторонам которой безмолвно застыли статуи муз, спускалась к нижнему каскаду — гигантской каменной раковине, которую держала группа тритонов и морских нимф. Балюстрады лестниц, окружавших фонтан, населяли круглолицые амуры, за ними виднелся первый из знаменитых сфинксов Бельведера.
— Ты испугалась бури?
— Макс, я не ребенок. Конечно нет.
Земля была еще влажной, и Либерману пришлось вести Клару по островкам между многочисленных луж. Он не мог не обратить внимания на ее сапожки, такие маленькие и элегантные.
— А Рахель закатила истерику.
— Правда?
— Да, она стучала в мою дверь и просилась ко мне.
— И ты впустила?
— Конечно. Я сказала ей, что бояться нечего, что буря скоро пройдет. Но это, похоже, не особенно помогло. Она забралась в мою постель и накрылась с головой одеялом.
— И долго она так просидела?
— Пока гроза не закончилась.
Преодолевая очередное водное препятствие, Либерман предложил Кларе руку, которую та приняла без колебаний.
— А чего Рахель испугалась? Что, по ее мнению, могло случиться?
— Не знаю. Возможно, тебе следует проанализировать ее поведение, хотя это не поможет. Рахель не станет слушать тебя.
Либерман когда-то объяснял Кларе, что психоанализ заключается скорее в том, чтобы слушать, а не говорить, но удержался от искушения поправить ее.