Смертельная игра
Шрифт:
Либерман начал слегка постукивать карандашом по ладони, запястью, постепенно двигаясь выше, но никакой реакции не последовало. Когда он дошел почти до плеча, она неожиданно вздрогнула и сказала:
— Да, здесь я что-то чувствую.
Продолжая постукивать вокруг этого места, Либерман понял, что паралич произошел совершенно неожиданно. Как будто на верхней части ее руки был надет какой-то амулет, ниже которого не было никакой чувствительности. Присутствие такой четкой границы противоречило целостности нервной системы. Это было физиологически невозможное явление, которое являлось симптомом нервного расстройства.
— Спасибо, мисс Лидгейт, можете открыть
— На прошлой неделе.
— Раньше с вами случалось что-то подобное?
— Нет.
— Паралич возник внезапно или развивался постепенно?
— Внезапно. Когда я проснулась, то уже не могла пошевелить рукой.
— Даже пальцами?
— Да.
— Рука парализована постоянно или иногда чувствительность возвращается?
— Постоянно.
Либерман опустил рукав мисс Лидгейт и педантично выровнял край манжета по линиям сгиба на запястье.
— Кашель начался в это же время?
— Да.
— На прошлой неделе с вами… произошло что-то важное?
— Нет, ничего особенного.
— У вас есть другие проблемы со здоровьем?
Она сделала паузу и глубоко вдохнула.
— Аменорея.
— Понятно, — произнес Либерман, стараясь сгладить неловкость будничной деловитостью. — Когда у вас была последняя менструация?
Щеки мисс Лидгейт покрылись красными пятнами, как будто их обрызгали краской.
— Три месяца назад.
— Полагаю, у вас плохой аппетит в последнее время?
— Да, плохой.
Либерман открыл блокнот и стал что-то писать.
— Вы прекрасно говорите по-немецки, мисс Лидгейт.
Улыбка, которая начала проглядывать на ее лице, тут же сменилась обычным выражением серьезности.
— Ну, не так уж прекрасно. Мой отец был немец, и мать говорила со мной по-немецки, когда я была маленькой.
Либерман перевернул страницу и продолжил задавать вопросы мисс Лидгейт. Выяснилось, что она жила в доме своих дальних родственников, господина Шеллинга, министра от христианско-социалистической партии парламента, и его жены, у которых было двое детей — Эдвард и Адель. Герр Шеллинг согласился предоставить мисс Лидгейт комнату в своем доме и ежемесячное содержание при условии, что та будет выполнять обязанности гувернантки. Фактически же она только учила детей говорить и писать по-английски.
— Как долго вы намерены оставаться в Вене? — спросил Либерман.
— Довольно долго, — ответила мисс Лидгейт. — Возможно, поживу здесь несколько лет.
— Ваши родственники согласились на это?
— В этом нет необходимости, — произнесла девушка. — Я не хочу оставаться гувернанткой в их доме.
— Не хотите?
Она покачала головой и продолжила:
— Нет. Я хочу изучать медицину.
— Здесь? — спросил Либерман, удивленно подняв брови. — В Вене?
— Да, — ответила мисс Лидгейт. — В университет недавно начали принимать женщин.
— Да, — сказал Либерман. — Но почему здесь? Если вы хотите изучать медицину, разве вам не удобнее делать это в Лондоне?
— Я приехала в Вену из-за доктора Ландштайнера. Видите ли, меня интересует… Она замешкалась, прежде чем продолжить: — Меня интересует кровь.
Оттенок глаз мисс Лидгейт был необычным: оловянная смесь голубого с серым. Поразительную глубину усиливал тонкий темный ободок вокруг радужной оболочки. Она поняла, что должна пояснить свои слова.
— Мой дед был врачом, и он много писал о болезнях, связанных с кровью. Его восхищали английские ученые эпохи Просвещения, особенно те, которые занимались вопросами переливания крови. Я заинтересовалась этой темой, прочитав
— Чтобы обсуждать работу вашего деда?
— Да, и… — она сделала паузу, а потом продолжила: —…и поговорить о некоторых моих идеях. Доктор Ландштайнер обещал, что я смогу работать в его лаборатории, если меня примут в университет.
— Должно быть, вы произвели на него впечатление.
Она опустила глаза, смущенная комплиментом Либермана.
Либерман старался побольше говорить с мисс Лидгейт о ее дедушке и его дневнике. Поначалу пациентка была довольно молчалива, но вскоре оживилась и начала рассказывать с большим воодушевлением. Доктор Людвиг Бухбиндер переехал в Англию по просьбе не кого-нибудь, а самого принца Альберта. Он был назначен лейб-медиком королевы Виктории, но его обязанности не ограничивались только врачеванием. Бухбиндер был доверенным лицом принца-консорта и играл важную роль в планировании и организации первой международной выставки, состоявшейся в 1851 году в Лондоне, в специально построенном для этого события Хрустальном дворце. Он был одним из немногих врачей, которые настаивали на использовании стетоскопа — инструмента, к которому большинство британских медиков относились с подозрением, так как он был изобретен в континентальной Европе.
Несмотря на то что Бухбиндер был весьма занятой человек, он находил время и для своей страсти — изучения истории медицины. Вскоре он наткнулся на описания нескольких опытов с переливанием крови, проводившихся в семнадцатом веке под эгидой Королевского научного общества. Доктор женился довольно поздно и обосновался в Лондоне. У него родились две дочери, младшая из которых, Грета, стала впоследствии матерью мисс Лидгейт.
В дальнейшем Бухбиндер продолжал работать над многими практическими вопросами медицины, включая болеутоляющие свойства растений. Среди «кандидатов» на изучение в его списке была и белая ива (Salix Alba), из которой вырабатывали вещество, лишь тремя годами ранее введенное в медицинскую практику Хоффманом под наименованием «аспирин».
— Как интересно, — сказал Либерман. — Похоже, он действительно был выдающимся человеком.
— Да, — ответила мисс Лидгейт. — Доктор Ландштайнер считает, что дневник моего деда надо отредактировать и опубликовать.
— А вы хотели бы взять на себя эту работу?
— Да, когда мне станет лучше.
— А что с другими членами вашей семьи?
Мисс Лидгейт с большой нежностью рассказала о своей матери, потом заговорила об отце, Сэмьюэле Лидгейте, преподавателе естественных наук. Человек прогрессивных взглядов, он считал, что современная женщина должна обладать равными возможностями и правами с мужчинами, и соответствующим образом воспитывал дочь. Мисс Лидгейт была единственным ребенком, и Либерман задался вопросом, было бы ее воспитание другим, если бы Грета Лидгейт подарила мужу больше детей, с которыми он мог бы на практике применять свои педагогические теории. Но мисс Лидгейт имела счастье — или несчастье — быть единственным объектом воспитания.