Смерть у бассейна
Шрифт:
Обитая бобриком дверь в кухонные помещения дома была слегка притворена. Она распахнула ее — кухня была тускло освещена. Запах газа резко усилился. Мэдж кинулась через переднюю. Эдвард лежал на полу, а голова его была в духовке газовой плиты.
Мэдж отличалась быстротой и сообразительностью. Первое, что она сделала — это распахнула ставни. Окно не поддавалось и, обмотав руку чайным полотенцем, она выбила стекла. Потом, сдерживая дыхание, наклонилась, рывком вытащила Эдварда из газового жерла и закрыла кран.
Он был
— Эдвард, Эдвард, ЭДВАРД…
Он пошевелился, открыл глаза и увидел ее. Голос его еле слышно прошептал: «духовка», а взглядом указывал в сторону газовой плиты.
— Знаю, дорогой, знаю. Но почему?
Его стало трясти, руки и ноги были холодны и безжизненны.
«Мэдж?» — выговорил он. Что-то вроде изумления и радости послышалось в его голосе.
— Я слышала, как ты прошел мимо. Я сама не знаю. Почему-то спустилась…
Он вздохнул — очень глубоко и словно после долгого пути.
— Самый лучший выход. — И вдруг добавил, как будто без всякого смысла (но Мэдж почти тут же вспомнила разглагольствования Люси вечером после трагедии):
— «Ньюс оф Уорлд».
— Но почему, Эдвард, почему?
Он поднял на нее взгляд, и пустая, холодная чернота его глаз испугала ее.
— Потому что мне никогда и ни в чем не было удачи. Вечный крах. Вечное бесплодие. Что-то совершить дано людям вроде Кристоу. Они деятельны, и женщины обожают их. А я никто, — я даже не вполне живой. Я унаследовал Айнсвик и какие-то деньги — иначе я бы давно пошел ко дну. С карьерой ничего путного не вышло, с писательством — не лучше. Генриетта отвергла меня. Я никому не нужен. В тот день, в «Беркли»… я, было, решил… но повторилась знакомая история. Ты тоже не захотела меня, Мэдж. Даже ради Айнсвика ты не согласна мириться со мной. Вот я и решил избавиться от всех своих незадач разом.
Она заговорила торопливо, захлебываясь словами:
— Милый, дорогой, ты же не понял. Я ведь из-за Генриетты. Потому что я подумала… Ты так любил Генриетту.
— Генриетта? — пробормотал он рассеянно, словно вспоминая о ком-то бесконечно чужом. — Да, я очень любил ее.
И уж совсем откуда-то издалека она услышала его шепот:
— Холодно.
— Эдвард, любимый мой.
Ее руки крепко обвили его. Он слабо улыбнулся ей, бормоча:
— Ты такая теплая, Мэдж. Прямо горячая.
«Да, — подумала она, — это было отчаяние — а значит, холод, беспредельный холод и одиночество». Она никогда раньше не представляла себе отчаяния холодным. Оно казалось ей чувством пламенным, неистовым,
И снова Эдвард повторил: «Мэдж, ты горячая», а она подумала с радостным и гордым сознанием: «Но ведь именно этого ему и не хватает, а я как раз могу ему это дать!» Они все холодные, Энгкетлы. Даже в Генриетте был этот блуждающий огонек, этот энгкетлов скользающий холод нереальности. Пусть Эдвард любит Генриетту как неосязаемую и недостижимую мечту. Но в чем он действительно нуждается, так это теплота, устойчивость, постоянство. А еще — в каждодневном дружелюбии и любви — и смехе в Айнсвике. «Как же ему необходим, — продолжала рассуждать она, — кто-то, способный зажечь огонь в его сердце! И кому, как не мне, сделать это!»
Эдвард открыл глаза. Он увидел склоненное над ним лицо Мэдж, теплую окраску ее кожи, благородный рот, решительный взгляд и темные волосы, парой крыльев расходящиеся ото лба.
Генриетту он воспринимал всегда как проекцию из прошлого. Во взрослой он искал свою семнадцатилетнюю первую любовь и не хотел замечать ничего иного. Но теперь, глядя на Мэдж, он ощутил странное чувство: он как бы увидел ее во времени — сперва школьницу с теми же крыльями волос, только заканчивавшимися двумя косицами, потом сегодняшнюю Мэдж с обрамляющими лицо темными волнами, и, наконец — совершенно ясно — как будут выглядеть эти волны, когда волосы ее поседеют. «Мэдж, она настоящая, — подумал он. — Может быть, самая настоящая из всего, что я знал в этом мире». Он чувствовал ее теплую силу — живую, настоящую! «Мэдж — это скала, на которой я могу строить свою жизнь».
— Мэдж, милая, я так люблю тебя. Никогда больше не бросай меня.
Она наклонилась к нему, и он ощутил на губах ее горячие губы. Ее любовь укрывала и заслоняла его, и ростки счастья уже пробивались в той ледяной пустыне, где он так долго пребывал.
Вдруг, нетвердо рассмеявшись, Мэдж сказала:
— Эдвард, посмотри-ка, таракашка выполз посмотреть на нас. Ну разве он не прелестен? Я никогда не думала, что мне может так понравиться таракан!
Помолчав, она заговорила снова:
— Как удивительна жизнь! Вот мы сидим на полу в кухне, где еще пахнет газом, среди тараканов, и чувствуем себя на седьмом небе.
— Я мог бы остаться здесь навек, — прошептал он.
— Но лучше отправиться спать. Уже, наверное, четыре. И как, хотела бы я знать, мы объясним Люси разбитое стекло?
К счастью, подумала Мэдж, Люси необыкновенно легко объяснить что угодно.
Позаимствовав ее же собственный прием, Мэдж явилась в спальню Люси в шесть утра и изложила факты без всяких комментариев: