Смерть президента
Шрифт:
— Но вы понимаете, что настаиваете на невозможном?!
— У вас есть другое предложение? — Цернциц нащупал линию поведения, за эти недолгие секунды у него сложилась позиция, он понимал, что ничего иного никто предложить не сможет. — Если вас посетила другая идея, пройдите в соседний зал. Там уже несколько суток томится в неизвестности тысяча человек. Постарайтесь убедить их в том, что прощать убийц нельзя ни в коем случае. Могу себе представить, что произойдет.
— А что произойдет?
— Они возьмут вас в заложники. А сами, таким образом, превратятся в террористов. Они не выпустят вас до тех пор, пока не добьются
— А что будет потом?
— Вы попросите автомат и станете к окну. Будете стрелять по штурмующим, по людям, которые собираются вас спасти, освободить, вырвать из рук кровавых террористов. Причем никто не будет вас запугивать, никто не будет угрожать… Вы сами, добровольно, по велению собственного сердца попросите оружие. И будете умирать, отбивая атаки штурмовиков, которые, в свою очередь, будут умирать, пытаясь освободить вас.
— Но это же чушь!
— Конечно, — кивнул Цернциц. — Чушь и полный идиотизм. Но чушь и полный идиотизм есть главные признаки нынешней общественной жизни. Спорим, что это будет так? — Цернциц протянул руку в зал.
Ответом ему было гробовое молчание.
— Но все в мире должно иметь какое-то объяснение, — неуверенно проговорил представитель Жака-Шмака.
— Оно есть, — Цернциц помолчал. — Открою тайну, так и быть. В Доме действует странная, неведомая на земле сила, меняющая человеческую психику, делающая ее непредсказуемой. Она меняет даже облик человека.
— В какую сторону?
— Этого никто не может сказать. Никто из вас не знает, во что превратится, если останется здесь на сутки, на двое… Но могу сказать твердо — никто не останется прежним. Из каждого вылезет то, о чем вы не подозревали, что прятали не только от других, но и от самих себя.
— Вы говорите загадками!
— Никаких загадок, господа. Воспринимайте мои слова в самом прямом смысле. Не торопитесь показывать свое бесстрашие… Превращения уже начались. Вы вернетесь отсюда… Если, конечно, вернетесь… Другими.
— А можем и не вернуться?
— Конечно, — бесхитростно улыбнулся Цернциц. — Мы все меняемся в жизни, но здесь меняемся пугающе быстро… Не знаю, обратимы ли они, но превращения идут постоянно. Вы думаете, что этот человек, — он кивнул в сторону Пыёлдина, — вы думаете, это он совершил дерзкий побег из тюрьмы, захватил вертолет, оружие, захватил мой Дом, меня, тысячу заложников? Ошибаетесь. Вы видите только то, что от него осталось. Заверяю вас — осталось совсем немного. Поместите Пыёлдина снова в тюрьму, из которой он убежал, и сокамерники его не узнают.
— Но его цели остались прежними?
— Цели — да. Но методы… Методы стали совсем другими.
— Он уже не пользуется автоматом?
— Он пользуется им охотнее, чем раньше… Но теперь он может разговаривать и с президентом. Заметьте — на равных.
— С нашим президентом это нетрудно!
— Попробуйте, — улыбнулся Цернциц. — Взгляните на красавицу, которая стоит рядом со мной… Ее зовут Анжелика. Это королева красоты.
— Знаем!
— Это моя секретарша, утешение моей уставшей, изнуренной души… Но в прошлом. Это уже не то трепетное создание, которое порхало здесь совсем недавно. Вы видите совершенно другого человека, незнакомого мне, недоступного, хотя, как и прежде, желанного… Это воин. Солдат,
— Вы тоже изменились?
— Разумеется.
— В какую сторону?
— Конечно, в лучшую, — улыбнулся Цернциц.
— И тоже готовы взять в руки оружие? Отбиваться от штурмовиков и спасать террористов?
— Да, — кивнул Цернциц. — Да, — повторил он тверже. Подняв голову, Цернциц спокойно взглянул в глаза человечеству. Какая-то жутковатая сила исходила от его фигуры, от взгляда, от выражения лица.
Корреспонденты молчали, подавленные услышанным, и только камеры безостановочно наматывали все новые сотни метров пленки, чтобы сообщить человечеству о странностях, происходящих в Доме.
Суматошливо и спешно, словно опасаясь, что Пыёлдин передумает и спустит их не в лифте, а другим путем, более коротким, корреспонденты рванули в кабину. Несколько добровольцев из заложников пинками вогнали выступающие части тел, двери захлопнулись, и лифт, охнув, провалился и понесся, понесся с затухающим свистом. Оставшиеся, дожидаясь возвращения лифта, метнулись по лестницам вниз, лишь бы только побыстрее покинуть это зловещее, колдовское место.
И тут выяснилось, что уехали не все, что остался странный тип с редкими седыми волосенками, мокрыми губами и заискивающими глазами. Обнаружили его за креслами, он лежал там, распластавшись на полу и сунув нос в алый ворс ковра. Заложники, естественно, дали ему по морде, обыскали, но в карманах ничего, кроме хлебных крошек и табачной пыли, не нашли. Тогда ему дали по морде еще раз и спросили, кто он такой и чего хочет. Тип назвался Адамом Агдамовичем и заявил, что желает встретиться с главарем террористов. Тогда заложники, поддавая ногами под тощеватый зад Адама, погнали его в комнату отдыха, где главарь, устав от всемирной славы, наслаждался молчаливым общением с Анжеликой.
Пыёлдин некоторое время рассматривал нежданного гостя, потом повернулся к Анжелике — как, дескать, это понимать. Но красавица ничего не ответила, только передернула божественными своими плечами. В этом жесте проявилось и легкое недоумение, и явное пренебрежение. А по ее улыбке можно было догадаться — Анжелика знала этого человека.
— Тебе чего? — спросил Пыёлдин.
— Меня зовут Адам Агдамыч.
— Очень рад. Что дальше?
— Вы меня не знаете?
— А на фига мне тебя знать? Ты что, пуп земли?
— В некотором роде. — В позе Адама Агдамыча появилось нечто горделивое, он приосанился, вскинул голову, откинул назад прядки седоватых волос.
— Ванька, ты что-нибудь понимаешь? — спросил Пыёлдин у Цернцица, который вошел только сейчас и, не вмешиваясь в разговор, сел в сторонке.
— Я его вспомнил, — ответил Цернциц. — Известная личность.
— Да! — обрадовался Адам Агдамович. — Меня все знают. Я защищаю угнетенных, попранных, преследуемых, обиженных, униженных, оскорбленных, растоптанных…