Смерть президента

Пронин Виктор Алексеевич

— Разрешите вопрос, Иван Иванович? — вскинулся тощеватый мужичок с клочковатой рыжей бородкой. — Существует ли угроза для вашей жизни?

— Существует, — кивнул Цернциц. — Как и для вашей.

— Что вы хотите этим сказать? — Рыжина на лице мужичка как-то сразу посерела, ее огненный блеск погас.

— Я хочу сказать, что мы с вами оба рано или поздно все-таки умрем.

Зал облегченно загудел, услышав мрачноватую шутку Цернцица, но тут же из общего гула взвился еще один вопрос:

— Есть ли вероятность того, что

мы выйдем отсюда живыми?

— Есть.

Продолжать Цернциц не стал, и этот оборванный, коротковатый ответ показался совсем уж гнетущим. Да, дескать, такая вероятность существует, но никакой уверенности в этом нет.

— Вам известно настоящее имя террориста?

— Кашей его зовут.

— Как?!

— Каша. Кличка у него такая… Каша Пыёлдин. Можете обращаться именно так. Ему нравится, когда его называют Кашей.

— Он и в самом деле каша?

— А вы еще в этом не убедились? Он действительно после себя оставляет только кровавую кашу, — Цернциц сознательно подпустил в зал немного ужаса.

— Вы полагаете… — раздался дребезжащий голосок, но вопрос так и не прозвучал. Из кабинета, широко улыбаясь, непередаваемой своей походкой, полуприсев, подволакивая ноги и играя плечами, вышел Пыёлдин с автоматом на груди. Изменился Пыёлдин, превращения, происходящие в организме, многое перевернули в нем, но вот куражливая походочка осталась, видно, глубоко засела, а если и исчезнет когда-нибудь, то скорее всего лишь в последнюю очередь.

— Раздайся море! — заорал Пыёлдин, радуясь непонятно чему. И едва произнес он эту бестолковую поговорочку, вынырнувшую из детских лет, как сразу все ему стало понятно, все стало просто. Пыёлдин пересек свободное пространство и, сопровождаемый неумолчным стрекотом камер, уже хотел было сесть между Анжеликой и Цернцицем. Но, бросив мимолетный взгляд в зал, увидел нечто такое, что заставило вздрогнуть и ощериться его короткоствольный черный автомат, который тут же разразился короткой очередью.

Пули выскочили из дергающегося ствола и унеслись в зал, протискиваясь между живыми, горячими, наполненными кровью телами корреспондентов. Свою жертву пули нащупали где-то в последнем ряду. Все они вошли в голову какого-то странного типа, у которого не было в руках ни телекамеры, ни блокнота, ни фотоаппарата, даже непонятно было, зачем он сюда пришел. Вся голова тут же превратилась в кровавую кашу. Он еще дергался на полу, из вспоротого горла хлестала кровь, а Пыёлдин уже стоял рядом и выдергивал из-за пазухи лежащего человека большой тяжелый пистолет.

— Видали? — спросил он, торжествующе потрясая пистолетом над головой. — Видали, кто с вами сюда просочился?

Разноязычная толпа молчала подавленно и оцепенело. Прошло еще какое-то время, пока все трубы, оснащенные просветленной оптикой, повернулись к умирающему и застрекотали, зажужжали, торопясь ухватить зрелище во всей его красе, чтобы потешить кровавыми кадрами истосковавшуюся по новостям

планету.

А Пыёлдин подошел к двери, выглянул в коридор и, увидев у окна скучающего Посибеева, поманил его пальцем. Тот охотно, трусцой подбежал к Пыёлдину, сразу сообразив, в чем дело, — он слышал автоматную очередь.

— У нас тут помехи возникли, — проговорил Пыёлдин извиняющимся тоном. — Человек в углу колотится и мешает работать… Разговаривать не дает, отвлекает…

— Понял, — кивнул Посибеев.

— Внизу уже, наверно, заждались, давно гостинцев не получали.

— Понял, — повторил Посибеев и, боком мимо Пыёлдина протиснувшись в кабинет, насупленно прошел по проходу между стульями. Перед ним расступались. Рукава Посибеева были подвернуты, широкая массивная спина ссутулена, длинные руки свисали вперед — он уже заранее готовился к исполнению скорбных своих обязанностей. Вид вздрагивающего тела нисколько его не смутил. Ухватив труп за лодыжку, он молча поволок его по проходу, между телекамерами, мимо жмущихся к стенам бледных корреспондентов. Ткнув задом дверь, он открыл ее и выволок тело в коридор.

В окно ярко и беспощадно било полуденное солнце. Из этих слепящих лучей и свалился сверху, с какого-то там заоблачного этажа труп, у которого вместо головы была такая неприятная, такая некрасивая каша, что у нормальных людей не вызывала ничего, кроме содрогания и отвращения.

— Кто это был? — спросил Пыёлдин, обращаясь к корреспондентам. Он уселся между Цернцицем и Анжеликой и требовательно посмотрел в зал.

Как выяснилось, никто погибшего не знал.

— Вот видите… А я мог и промахнуться.

— Не мог, — как бы про себя негромко проговорил Цернциц.

Произошло нечто странное — кошмарное зрелище, которое корреспонденты подробно, вплоть до обтянутого тесноватыми штанами посибеевского зада, засняли на пленку, ни на кого не произвело большого впечатления. Если кто и был опечален происшедшим, то только те, кого забрызгало горячей непутевой кровью тайного агента. Гораздо больше все были раздражены этой помехой, не позволившей своевременно начать пресс-конференцию, — в редакциях ждали сообщений из захваченного террористами Дома.

Цернциц взял на себя роль распорядителя, и если кто желал о чем-то спросить господина террориста, то именно к Цернцицу тянулась его умоляющая рука, а тот великодушно кивал, позволяя подняться с места и задать вопрос.

— Ваша цель? — с заметной истеричностью выкрикнул долговязый корреспондент. — Зачем вы захватили все эти банки?

— Для куражу, — улыбнулся Пыёлдин.

— Простите? Не понял?

— Кураж, — повторил Пыёлдин, посерьезнев. — Слово такое.

— Он не знает, что это такое, — негромко проговорил Цернциц. — Ни куражу не знает, ни слова такого. Ничего ты ему не объяснишь. Произнеси слово «деньги» — он сразу все поймет, зауважает тебя и напишет что-нибудь приятное.