Смерть на ипподроме

Фрэнсис Дик

Джоан больше всего боялась, что у него начнется серьезный приступ астмы. Но пока у него хватает дыхания так вопить, он вне опасности. Так что я сидел и слушал без сожалений.

Время тянулось медленно. А я лежал на сене и мечтал, как женюсь на Джоан, Примерно часов в пять он замолк надолго. Я встал, обошел вокруг и заглянул в окно. Он лежал на соломе у самой двери и не шевелился. Я встревожился и решить проверить – в порядке ли он. Вернулся в дом и отпер висячий замок. Дверь открылась внутрь, и Застежка, подняв голову, приветствовала меня тихим ржанием.

Кемп-Лор

был жив. Я наклонился над ним, чтобы убедиться, сильный ли у него приступ. Но мне не удалось даже пульс пощупать. Как только я опустился около него на колено, он подскочил и набросился на меня. Я потерял равновесие и растянулся на полу, а он рывком кинулся к двери. Мне удалось схватить его за ногу, мелькнувшую у моего лица, и рвануть назад. Он повалился на меня, и мы покатились к Застежке, Я пытался прижать его к полу, а он боролся, как тигр, стремясь освободиться. Кобыла испугалась и стала жаться к стене. А мы оказались у нее между ног, под брюхом. Она осторожно переступила через нас и осмотрительно направилась к входной двери.

Руки Кемп-Лора вцепились в мое запястье, и это здорово мне мешало. Большей боли он причинить мне не мог. Но и я был слишком близко, чтобы нанести сильный удар. Тем более, что мне все время приходилось уклоняться от его кулаков, Утратив преимущество внезапности, он вцепился мне в волосы и старался стукнуть головой о стенку. В его голубых глазах горела ярость отчаяния. И он оказался куда сильнее, чем я мог себе представить.

Когда я в очередной раз треснулся ухом о стенку, мне удалось, наконец, высвободить правую руку и ударить его под ребра. Он ослабел и упал, судорожно хватаясь за горло, Я подтащил его к окну, чтобы холодный ветер обдувал ему лицо. Через три или четыре минуты цвет лица восстановился.

Я обвил его пальцы вокруг решетки и перестал поддерживать, Он устоял на ногах. Тогда я вышел и запер дверь, Застежка, забравшись в мою комнату, мирно жевала сено.

Я привалился к стене и некоторое время смотрел на нее, проклиная себя за дурость, из-за которой чуть не попал в собственную ловушку. Меня здорово потрясла не столько сама драка, сколько та сила, с которой Кемп-Лор боролся.

Из задней комнаты не доносилось ни звука. Я подошел к окну. Он стоял на том же месте, и слезы лились у него по щекам. Дыхание выровнялось, и я подумал, что теперь ему хуже не станет, поскольку Застежки нет в комнате.

– Будь ты проклят! – еще одна слеза скатилась по его щеке, – Проклят! Проклят!

Что можно было на это ответить!

Вернувшись к Застежке, я надел на нее повод. Собирался заняться ею позже, когда отпущу Кемп-Лора. Но обстоятельства изменились, и я решил сделать это; пока светло. Вывел лошадь из дома, провел через ворота, вскочил ей на спину и проехал мимо машин, спрятанных в кустах вдоль гребня холма. Примерно в миле – шоссе, ведущее к Даунсу. И вскоре мы добрались до поля, принадлежавшего знакомому фермеру. Тут я спешился и снял повод.

Славная кобыла, мне было жаль с нею расставаться, Но не мог же я держать ее в коттедже. И поставить эту старушку в конюшни Джеймса –

тоже не мог, По правде говоря, я просто не знал, что с ней делать. Я погладил ей морду, похлопал по шее и угостил полной горстью сахара. Потом хлестнул ее по заду и наблюдал, как мои восемьдесят пять фунтов, задрав копыта, ускакали по полю. Вот будет удивлен фермер, обнаружив приблудную кобылу. Но лошадей так бросают не впервые. И я не сомневался, что ее примут хорошо.

Стало смеркаться, и коттедж в ложбине среди кустов и деревьев показался мне каким-то призрачным.

Все было спокойно. Он все еще стоял у окна. Увидев меня, попросил тихо:

– Выпустите...

Я покачал головой.

– Ну хоть позвоните на телевидение, что я заболел. Не заставите же вы их ждать и ждать до последней минуты. Я не ответил.

– Позвоните!

Я отрицательно покачал головой.

Он просунул руки сквозь решетку и уперся головой в оконную раму.

– Умоляю вас, выпустите меня! Он меня умоляет!

– А сколько вы собирались продержать меня в той кладовой?

Кемп-Лор вздернул голову, будто я его ударил.

– Я вернулся, чтобы отвязать вас, – желая меня убедить, заговорил он торопливо. – Вернулся сразу после передачи, но вас уже не было... Поверьте, все именно так. Я не оставил бы вас там надолго! Я только хотел помешать вам участвовать в скачке, – Его голос был таким убедительным, будто он говорил о чем-то совершенно обыденном.

– Вы – лжец, – спокойно возразил я. – Не приезжали вы после передачи. Иначе вы застали бы меня там, Ведь я освободился только к полуночи, и никто не пришел мне на помощь. И к тому времени, когда за мной приехали, – а было часа два ночи, – вы тоже не вернулись. А в Аскоте на следующий день все говорили – прошел слух, что я не приеду. Вы даже по телевизору объявили, что мое имя на табло появилось по ошибке, Ну вот... И никто, кроме вас, не мог знать, что я не приеду на скачки. Так что вы не возвращались туда даже утром. И считали, что я все еще вишу на том крюке – живой или мертвый.

– Ну ладно! – закричал он вдруг, стукнув кулаком по решетке. – Мне все равно было, останешься ты жив или сдохнешь!.. Ты доволен?..

Нет, доволен я не был. Я снова вернулся в дом и уселся на сено. Четверть седьмого. Еще три часа ждать. Три часа, пока ужасная правда дойдет до коллег Кемп-Лора на телевидении. И кончится тем, что выкопают какой-нибудь старый фильмик, предварительно объявив: "Мы очень сожалеем, но сегодня из-за болезни Мориса Кемп-Лора передачи "На скаковой дорожке" не будет".

Ни сегодня не будет, ни когда-нибудь еще. Так-то, друзья!

Стемнело и стало подмораживать. Кемп-Лор снова начал дубасить в дверь.

– Я замерз! – кричал он, – Здесь слишком холодно,.

– Очень жаль.

– Выпустите меня! – заорал он снова.

Я неподвижно сидел на сене. Сильно болело запястье, зажатое им, когда мы боролись. И кровь снова просочилась сквозь повязку. Мне и думать не хотелось, что скажет доктор-шотландец, увидев это, Все три его подбородка затрясутся неодобрительно.