Смерть на ипподроме
Шрифт:
– Ничуть не похожа на брата! Выходит, контролер в Челтенхэме не ее видел.
– Нет, не ее. Это был сам Кемп-Лор. Ты можешь нарисовать его портрет с этим шарфом на голове?
Она нашла кусок картона и, сосредоточившись, набросала углем лицо, которое я видел теперь даже во сне. Пририсовала шарф, изобразив двумя штрихами выбившиеся на лоб завитки волос. Потом долго разглядывала свою работу и резче подчеркнула губы.
– Губная помада, – объяснила она. – А как насчет одежды?" уголь замер около шеи.
– Галифе и спортивная куртка одинаково выглядят на мужчинах
– Ах, черт! Все так просто! Шарф на голову, мазок губной помады – и всем известный Кемп-Лор мгновенно исчезает.
Она пририсовала воротник и галстук, очертила отвороты и плечи куртки. Рисунок превратился в портрет хорошенькой девушки, одетой для верховой езды. У меня мурашки пошли по коже. Джоан смотрела на меня сочувственно:
– Все равно, он здорово рисковал, переодевшись женщиной, – Не думаю, чтобы он маскировался хоть на минуту дольше, чем нужно, Только чтобы доехать неузнанным от Тимберли до Челтенхэма.
Я взял десять больших конвертов и вложил в каждый по экземпляру документов. Один я адресовал старшему распорядителю скачек, а другие – влиятельным членам Национального комитета по конному спорту, директору телевизионной компании, Джону Баллертону и Корину Келлару. Пусть убедятся, что у их идола глиняные ноги. Еще экземпляр – Джеймсу. И последний для самого виновника торжества – Мориса Кемп-Лора.
– А он не подаст на тебя в суд за клевету? – забеспокоилась Джоан.
– Ни малейшей возможности!
Девять запечатанных конвертов аккуратной стопочкой сложил на полку, а десятый, без марки, для Кемп-Лора, сунул сбоку.
– Мы отправим все эти в пятницу. А тот я сам отдам ему в руки.
В четверг, в восемь тридцать утра, Джоан провела тот телефонный разговор, от которого так много зависело.
Я набрал домашний номер Кемп-Лора. Длинные гудки, потом щелчок, и голос автоматического устройства предложил записать наше сообщение.
– Нет дома! Проклятье!
По номеру отца Кемп-Лора в Эссексе вскоре кто-то ответил. Джоан закрыла рукой микрофон, шепнула:
– Он там. Его пошли звать. Я... Надеюсь, я не испорчу дела?
Я ободряюще покивал ей. Мы уже тщательно прорепетировали все, что она должна была сказать.
– О? Мистер Кемп-Лор? – не пережимая, она великолепно воспроизвела акцент лондонского кокни, – Вы меня не знаете, Только я подумала, а вдруг смогу сообщить вам кое-что такое, завлекательное. А вы вставите это в свою передачу под конец, посреди новостей. Я обожаю вашу передачу, правда, правда! Ух, до чего же лихо вы...
Послышался его голос, оборвавший словесный поток.
– Какая информация? – повторила Джоан. – О, знаете, все болтают насчет того, что спортсмены принимают бодрящие таблетки и уколы. Ну, а я подумала, может, вам будет интересно узнать и насчет жокеев, которые тоже этим увлекаются... Я точно знаю про одного жокея, но думаю, они все этим пользуются, если покопаться... Какой жокей? О... А, ладно... Роби Финн, про которого вы по телеку выступали, в субботу, после его победы. Так ведь накачался таблеток по горло – неужто вы не заметили? Вы стояли от него так близко, я думала, расчухаете... Откуда я
В ее голосе отчетливо зазвучала ревнивая злоба. – И это после всего, что я ему сделала... Я хотела в одну газетку сообщить. Но подумала сначала узнать, может, вас это больше заинтересует. Я могу все-таки им капнуть, если вы не... Проверить? А что вы хотите проверить?.. Не можете по телефону? Ну , приезжайте ко мне, если хотите... Нет, не сегодня... Нынче я целый день на работе... Лучше завтра утром. Как добраться? Ну, поедете в Ньюбери и оттуда вбок до Хангерфорда. – она подробно диктовала ему, а он записывал. – И там всего один коттедж, не спутаете. Ладно, буду вас ждать к одиннадцати. Договорились. Как меня зовут?.. Дорис Джонс. Да, конечно, миссис Дорис Джонс... Ну, пока.
Послышались гудки разъединения.
Джоан медленно положила трубку.
– Рыбка на крючке, – сказала она.
Когда открыли банки, я поехал и взял со счета сто пятьдесят фунтов. Джоан правильно говорит – мой план сложен и стоит дорого. Но сложные и дорогостоящие планы верно послужили Кемп-Лору. А я лишь волей-неволей копировал его методы. Денег я не жалел – я боролся за свою жизнь и за жизнь товарищей и должен был отплатить ему той же монетой.
К полудню я добрался в Бедфордшир. Лошадиный фургон уже стоял во дворе наготове. Еще я купил у фермера пару охапок соломы и сена. Пообещав вечером пригнать фургон, я отправился по объявлению "Лошади и охотничьи собаки".
Первый соискатель, старый мерин из Нортэмптоншира, так хромал, что едва мог выползти из своего денника и не стоил того, что за него просили. Я покачал головой и направился в Лейстершир.
Второе свидание – с коричневой кобылой. Крепкие ноги, но сильная отдышка. Ей лет двенадцать – крупная, неуклюжая, хотя и послушная. А на вид совсем неплоха. Ее продавали только потому, что она не бегала так быстро, как хотелось ее честолюбивому хозяину. Я поторговался и, спустив цену до восьмидесяти пяти фунтов, заключил сделку. Затем погрузил Застежку (так звали кобылу) в фургон и снова повернул к югу, в Беркшир.
В половине шестого я подогнал фургон и остановился у кустов позади коттеджа. Застежке предстояло дожидаться в фургоне, пока я застелю соломой пол в комнате с зарешеченными окнами, наполню ведро дождевой водой и брошу в угол охапку сена.
Кобыла оказалась нежной и ласковой старушкой. Она послушно выбралась из фургона, без сопротивления миновала палисадник и вошла в коттедж, в приготовленную для нее комнату. Я дал ей сахару и погладил уши, а она игриво толкнула меня головой в грудь. Убедившись, что она свыклась со своим необычным денником, я закрыл дверь и запер Застежку на замок.