Смерть на ипподроме
Шрифт:
Она, как обычно, встретила меня приветливо.
– А, входи, – улыбнулась Джоан.
Я последовал за нею. Перестроенные под квартиру бывшие конюшни служили ей одновременно гостиной, спальней и залом для репетиций. Сквозь наклонную крышу еще проникали отблески заходящего солнца. Огромная и почти пустая комната создавала какую-то особую акустику. И если запеть, как Джоан, – возникала необходимая иллюзия расстояния, бетонные стены усиливали звук.
У Джоан был глубокий голос, чистый и звучный, В драматических местах она по своему желанию могла придавать
Джоан встретила меня в джинсах – почти таких же старых, как и мои собственные, – и в черном свитере, кое-где вымазанном краской. На мольберте стоял незаконченный мужской портрет, на столике валялись кисти и краски.
– Пробую писать маслом, – пояснила она, сделав легкий мазок, – но получается не ахти!
– Раз так, продолжай писать углем.
Это она легкими, летящими линиями сделала тот рисунок скаковой лошади, который висит у меня в комнате. Несмотря на погрешности в анатомии, он полон силы и движения.
– Ну этот-то портрет я закончу, – заявила она. Я стоял и смотрел, как она работает. Выдавив немножко кармина, она спросила, не глядя на меня:
– Что случилось?
Я не ответил. Кисть замерла в воздухе, она обернулась:
– В кухне есть бифштексы.
Ну просто она ясновидящая, моя кузина Джоан. Я улыбнулся ей и отправился в длинную узкую пристройку, где ванная и кухня.
Там лежал добрый кусок вырезки, толстый и сочный. Я зажарил его на рашпере вместе с парочкой помидоров. Потом приготовил заправку для салата, который был предусмотрительно вымыт и сложен в деревянную миску.
Когда мясо зарумянилось, я разложил его на две тарелки и принес Джоан. Пахло потрясающе!
Она оставила свои кисти и присела к столу, вытирая руки прямо о джинсы. Мы съели все до крошечки. Я справился первым и, откинувшись от стола, смотрел на нее. Прелестное лицо, в котором чувствуются сила и характер. Прямые черные брови и, в этот вечер, никакой помады. Свои короткие волнистые волосы она подобрала по-деловому, за уши; но спереди они по-прежнему вились и небрежной челкой спадали на лоб.
Джоан была причиной того, что я в свои двадцать шесть лет все еще оставался холостяком. Она на три месяца старше меня, что всю жизнь давало ей преимущество, потому что влюблен я был в нее с колыбели. Я уже несколько раз просил Джоан выйти за меня замуж, но она мне отказывала: двоюродные брат и сестра – слишком близкие родственники. И кроме того, я ее не волную.
Зато двое других ее волновали. Оба были музыкантами. И оба по очереди самым дружеским образом говорили со мной о том, насколько Джоан в качестве возлюбленной углубила в них ощущение радости бытия, дала толчок их музыкальному вдохновению, открыла новые горизонты и т.д, и т.п.
Оба они были несомненно красивыми мужчинами. И выслушивать все это мне было неприятно.
Когда это случилось в первый раз – мне тогда
Во втором случае я прямиком отправился в какую-то разгульную компанию, старательно напился, первый и единственный раз в жизни, и очнулся в постели у Паулины. Оба мероприятия оказались поучительными, но от любви к Джоан меня не вылечили.
Она отодвинула пустую тарелку и повторила свой вопрос:
– Ну, что же все-таки случилось? Я рассказал ей про Арта. Она выслушала внимательно, а когда я закончил, заметила:
– Вот бедняга! И жену его жаль... А как ты считаешь, почему он это сделал?
– Скорее всего из-за того, что потерял работу... Понимаешь, он во всем хотел достичь совершенства. Был слишком горд и никогда не признавал, что в чем-то ошибся во время скачек... И мне кажется, он просто не смог пережить, что все будут знать о его увольнении. Но самое странное во всем этом, что работал он так же хорошо, как всегда. Ему было уже тридцать пять, но это еще не предел для жокея. И хотя они с Корином Келларом, тренером, у которого он служил, вечно скандалили, если их лошади проигрывали, – Арт полностью сохранил свой стиль. Его обязательно пригласил бы на службу кто-нибудь другой, пусть не с такими первоклассными конюшнями, как у Корина.
– В этом-то, я думаю, все дело, – заметила Джоан. – Он решил, лучше смерть, чем потеря положения.
– Похоже на то.
– Надеюсь, когда тебе придет время уходить в отставку, ты сделаешь это не таким радикальным способом. – Я улыбнулся, а она добавила:
– А что ты будешь делать, когда придется все-таки уйти?
– Уйти? Я же только начал!
– А через четырнадцать лет ты станешь сорокалетней посредственностью, потрепанной, ожесточившейся... И будет слишком поздно изменить жизнь. Да и жить останется нечем, кроме никому не интересных лошадиных воспоминаний! – Такая перспектива вызвала у нее раздражение.
– Ну а ты, в свою очередь, станешь пожилой толстой дублершей-контральто, жутко боящейся потерять форму. А твои драгоценные голосовые связки с каждым годом будут становиться все менее гибкими.
Она засмеялась.
– Как мрачно! Что ж, я постараюсь не осуждать больше твою работу за то, что она лишена будущего.
– Но будешь осуждать ее из других соображений?
– Конечно. Ведь в самой основе своей это пустое, непроизводительное, развлекательное занятие, лишь побуждающее людей выбрасывать деньги и время на ветер.
– Так же, как и музыка, – согласился я, – За это ты будешь мыть посуду, – сверкнула она глазами, вставая и собирая тарелки, Пока я, допустив самую страшную для семейства Финнов ересь, отбывал наказание, Джоан снова взялась за портрет. Но близились сумерки, и, когда я явился с мирным предложением в виде свежезаваренного кофе, она согласилась оставить на сегодня свою работу.
– Ты не возражаешь, если мы включим на четверть часа телевизор?
– Кто играет? – машинально спросила она. Я вздохнул.