Смерть мелким шрифтом
Шрифт:
— О, Маринина мать произвела впечатление на наших жеребчиков! Такая белая, пышная, молодая. И старик, — снова кивок в сторону стены, — тоже бы порезвился, но, увы! Он уже двадцать лет лежал на Новодевичьем с простреленным черепом!
«Не стало бы плохо бабке!» — тревожно подумал Ивакин, замечая, что она пьянеет.
— И сын его только и успел начистить сапоги — он тоже был ментом, полковником, — чтобы пройтись пару раз перед их забором, как — хлоп! — сел, родимый. За взятку… Тогда за это много давали.
— После чего его отсюда выписали, да? — с улыбкой спросил Ивакин, глядя
— Именно. А я — какая случайность! — успела выйти замуж за его кузена. Он был, как теперь деточки говорят, секс-меньшевик. С ним и прожила… да какая разница, сколько лет! Вы думаете, это легко? Нет, уважаемый, за мои восемьдесят соток я расплатилась сполна.
Ивакин хотел спросить, стоит ли сухой ельник той цены, которая была уплачена, но пожалел старуху. Она ему нравилась.
— Кушайте чипсы! — грустно предложила старуха. — Теперь, я слышала, у единственного наследника Марининого дома неприятности? Но ведь могут и не доказать?
— Могут и не доказать.
— А вы как думаете?
— Я не верю, что убил он.
Старуха удивленно приподняла брови.
— У меня тут шкурный интерес, — пояснила она. — Если он оправдается, то, конечно, быстро продаст дом. Больше всего ему предложит один человек… Я бы хотела, чтобы он продал именно ему.
Ивакин изумленно смотрел на старуху: неужели она до сих пор способна на какие-то махинации с жильем? Старуха ответила на его изумление немного растерянным взглядом, но потом сообразила и засмеялась:
— Нет, это не то, что вы думаете! Этот человек… — раскрасневшаяся от вина, она, наконец, сняла шляпу, — он известная личность. По-моему, большего подлеца нет в нашей стране. Я давно за ним по телевизору слежу. А тут он живьем появился в сопровождении семи охранников, присматривался. Сказал: «Дивно! Надо вписаться, ничего не нарушая. Прикуплю еще овраг с ручьем и лес за ним». У них за домом овраг есть знаменитый. Жутчайшее место, сырое, темное, а этому придурку понравилось… Еще он сказал: «Старый архитекторский дом я тоже оставлю, только начинку сменю. Памятник все-таки! Это дорого, но денег хватит». У него хватит… Так уж пусть лучше он!
— Зачем?! — Старуха продолжала удивлять Ивакина все больше и больше.
— Этот дом и этот сад убивают потомство своих владельцев, — невозмутимо объяснила она. — Род владельцев угасает среди этих елей. В конце жизни архитектор понял, что создал нечто такое, что не только бесплодно само по себе, но и делает бесплодным все вокруг. Ну, что поделаешь, бывают такие места…
— Насколько я понял, ваш дом такой же, — от растерянности Ивакин невольно понизил голос. — Продайте ему свой.
— Не волнуйтесь! — старуха провела рукой по столу, сметая несуществующие крошки. — Богатых подлецов в стране много. Свой я тоже пристрою!
27
Следователь прокуратуры Онищенко с первого дня почувствовал, что дело об убийстве молодой художницы Лапчинской будет проблемным. И не потому, что о главном подозреваемом, Грибове, ходили слухи, что он давно работает на органы, а значит, за него будут просить. Проблема состояла в другом: Онищенко не верил, что Грибов мог так сильно
Это убийство было любительским, нелепым, и только редкое совпадение различных случайностей помогло убийце остаться незамеченным. Все в деле просто кричало об этом.
Один раз у Онищенко даже появилась странная мысль, что они вообще ищут не там, и в конце концов всплывет какая-нибудь школьная любовь, или разорившийся должник, или бывший солнцевский сожитель, — тот, впрочем, был пока еще надежно изолирован, но, чем черт не шутит, Онищенко позвонил в колонию, проверил.
Две основных версии были в этом деле, и в обеих не хватало главных мотивов.
Первая была основана на ревности, и тут приходилось приглядываться к равнодушному Грибову и изобретать доводы, которые, конечно, изобрести-то было возможно, но они, увы, не убеждали и самого Онищенко.
Мог равнодушный Грибов, замотанный своими политическими проблемами, убить любовницу из ревности? Мог — допускал Онищенко.
Эдакий собственник, не терпящий покушений ни на свою газету, ни на свой авторитет, ни на свое мнение, ни на свою бабу. Мог он сделать это тяп-ляп, то есть заявив всему свету, что именно в тот вечер собирается навестить подружку, а также позвонив своим фирменным сигналом, зная, что есть прислушивающаяся ко всему соседка с первого этажа и охранники в окне напротив?
Онищенко пожимал плечами.
Убийство в состоянии аффекта? Застукал, скажем, Грибов свою любовницу с тренером по шейпингу, да и пристрелил… ее одну. И приходилось представлять его, ничего не подозревавшего, весело подходившего к заветному подъезду, нагло звонившего тем самым фирменным сигналом… с пистолетом под мышкой.
Допустим, состояние аффекта, которое объясняло бы и это, было длительным, но тогда ему должны были найтись свидетели, ведь все дни накануне убийства Грибов был на глазах у многих людей. Однако эти люди утверждали: он был в обычном состоянии, то есть спокоен, собран, деловит, и только болезнь жены, тянувшаяся, впрочем, несколько лет, и уже, если так можно выразиться, приучившая его к себе, немного омрачала взгляд главного редактора.
«Вот еще закавыка!» — огорченно думал Онищенко. У этого Грибова много настоящих проблем. Он ставит на карту миллионы и вполне может проиграть: он создает репутации и проворачивает опасные политические дела, скользя при этом по краю, он каждый день видит перед собой угасающую женщину, которую, говорят, давно не любит, но которую, несомненно, жалеет, и он, этот человек, срывается из-за такой ерунды?! Онищенко неоднократно разговаривал со всеми свидетелями грибовского служебного романа и не видел в этом романе ни ревности, ни страсти. «Страсть у нашего Виктора Сергеевича только одна, но зато пламенная — это газета, — недавно сказала ему молодая сотрудница „Без цензуры“. — А насчет любовницы… Ему сорок скоро. Давайте откровенно: нужна мужчине в этом возрасте любовница?» Онищенко было тридцать три, и он оскорбился. Но про себя подумал, что Грибов как раз и производит впечатление человека, который имеет любовниц только потому, что они сами настаивают. Ну, смешно же отказываться?