Смерть императора

Старшинов Александр

– Да чушь все это, – перебил центуриона трибун, которого звали Турбоном, и с Марцием Турбоном, что командовал одной из армий Траяна, он состоял в каком-то дальнем и сомнительном родстве. Но этого было достаточно для получения диплома военного трибуна сюда, в Александрию. – В этом городе постоянно идет грызня между греками и иудеями. Тут была настоящая войнушка четыре года назад, и прошлым летом, пока Траян завоевывал Эдессу, я тут устраивал рейды в город. Какой именно Андрей, скажи, будь добр! Этих Андреев в иудейских кварталах – тысячи. Ты что же, хочешь каждого найти и допросить? Да только стоит тебе заикнуться о том, что ищешь Андрея, как все Андреи тут же исчезнут.

– Мне нужно два контуберния для организации регулярных поисков. Из тех солдат, кто хорошо знает кварталы у побережья.

– Ну контуберний, может, я тебе и дам… Только завтра. Да, приходи завтра… сегодня – никак. У меня есть такой

контуберний – ловкие ребята и знают, где искать бунтовщиков. Но смотри, не попадись в засаду – я бы не стал шастать там особенно часто и мозолить глаза. Если начнется резня, ни один, ни два контуберния тебя не спасут. Так что советую: если почуешь, что пахнет бунтом, живо с легионерами в греческий квартал вали. Усвоил?

Тиресий кивнул.

– Вот и славненько. Тогда приходи завтра, центурион. Получишь контуберний.

И трибун вновь развернул свиток…

* * *

День прошел, как и должен проходить день в Александрии: бани, обеды, сладкие объятия ночью…

Только к утру Тиресий заснул. И сон ему приснился такой, каких он давно не видывал – вернее, не видывал никогда прежде.

Приснился ему город. Нет, не Рим, не Александрия и не Антиохия. Куда меньше. Но город римский, здесь, на Востоке. Толпы людей разрушали храмы, базилики и термы. Вода из разбитого водопровода смешивалась с текущей по мостовой кровью. Осколки мраморных статуй – Аполлона и Дианы – валялись рядом с трупами, и казалось, что каменные тела богов тоже кровоточат. В кошмарном сне десятки людей, все в крови с головы до ног, будто они стояли под помостом, а над ними жрецы Великой Матери богов только что прикончили жертвенного быка, носились по улицам. Волосы их были красны и стояли дыбом, красны и лица – все в крови, будто выкрашенные киноварью лица триумфаторов. С мокрых от крови туник капало на мостовую. Кровь текла. Собиралась в лужи. Тем страшнее казалась белая плоть – кусками на мостовой. И какой-то вконец обезумевший парень, что дергал пилу туда сюда, распиливая вдоль уже мертвое тело. Трое ломали бревном прочную дверь, она стонала, гудела, а где-то в доме истошно – пока от страха – орали женщины и плакали дети. Дверь высадили наконец. Тогда внутрь рванул здоровяк, держа кривой кинжал наготове, и тут же вылетел с раскроенной головой – в двери непрошеных гостей встретил грек, с длинными светлыми волосами до плеч, с прищуренными голубыми глазами, широкоплечий крепконогий красавец. Он был со щитом и мечом – и как будто шагнул в этот черный проем из Илиады – Ахиллес или Гектор, – с усмешкой глядел на отступивших на миг мародеров. Но замешательство длилось лишь мгновение – а в следующий миг в хозяина дома роем полетел град камней. Грек успел прикрыться щитом. Но недостаточно быстро – и – кажется – один из камней рассадил ему голову. Щит был короток – он оставлял открытыми ноги, и один из нападавших скользнул вперед и всадил нож греку в лодыжку. Тот качнулся, приоткрыл голову – и новый камень, ударив в висок, заставил его встать на одно колено. Грек еще успел достать ближайшего из нападавших мечом. Но в следующий миг, взмыв в воздух, один из покрытых кровью бойцов обрушился на защитника дома, всаживая тому в шею меч и не давая подняться. Уже из мертвого выдернул клинок. Вцепился зубами в шею, вырывая кусок мяса… Потом нападавшие, хохоча, труп выволокли на мостовую. Сразу трое рванулись в дом, когда преграда исчезла. Победитель вспорол убитому живот, намотал на руку кишки, рванул серый шмат, похожий на моток веревок. Вокруг хохотали, а он стал обматываться этими кишками, пытаясь склизкие жгуты завязать в узел. Двое погромщиков уже волокли из дома мальчишку лет шестнадцати и девушку чуть помладше. Если бы Тиресий мог проснуться… он хотел проснуться. Он мечтал открыть глаза – но не мог. Около дома, как возле издыхающего оленя стая волков, собралась толпа, каждый заскакивал внутрь и утаскивал что-то свое – кто-то вещи, кто-то волочил за волосы старика или старуху, кто-то за ноги – младенца. С парнишки, которого захватили первым, мучители живьем сдирали кожу. Да так искусно, что получалось прозрачное полотнище. Девочку насиловали. Кончив, насильник становился в очередь и ждал, возбуждая себя, чтобы по новой наполнить семенем уже не вагину – а кровоточащую рану между ног распластанной на мостовой девчонки.

А потом кто-то вдруг обернулся, и Тиресий встретился взглядом с мародером и насильником – безумные глаза – ослепительные, будто серебряные у медной статуи, белки на забрызганном кровью лице.

Человек развернулся и кинулся на Тиресия – как будто увидел его там – в этом городе. Стоящим. Свидетелем безумия. Занес меч… Тиресий стоял и не мог пошевелиться. Человек ударил…

И тогда сновидец наконец закричал и открыл глаза.

– Что с тобой? – Ари тоже

проснулась от его крика и принялась жалостливо гладить плечо. – Дурной сон?

– Очень дурной… надеюсь, что просто сон.

Но предсказатель знал – нет, не просто сон – все это случилось этой ночью на самом деле. Он только еще не ведал – где именно.

* * *

Два дня контуберний под началом Тиресия прочесывал указанный мелким Турбоном подозрительный квартал. Дом за домом. Какие-то грязные тесные комнатенки. И еще более тесные и грязные мастерские. Тиресию казалось, что он видит все тех же людей из сна – только лица их еще не окрашены кровью. И они еще подпоясаны обычными ремнями, а не кольцами человеческих кишок. Еще суетливы, а не безумны, боязливы, а не яростны, но где-то на дне зрачков уже тлеют огоньки неприязни, да что там неприязни – самой настоящей ненависти. Искали скорее наобум, чем планомерно. На вопрос, не слышал ли кто о человеке по имени Андрей из Александрии, одни делали большие глаза и с жаром клялись, что ведать не ведают ни о каком Андрее. Другие угрюмо молчали, делая вид, что не понимают, о чем их спрашивают.

А на третий день заглянули они в кожевенную мастерскую. Вонь тут стояла жуткая – потому как для дубления использовали человеческую мочу, собранную по ночам в инсулах.

– Покорность тут всегда только внешняя, – заметил один из легионеров – темнокожий полноватый мужчина лет тридцати. Однако под слоем жира угадывалось крепкое и сильное тело – парень, видимо, любил не только покушать, но и о тренировках не забывал. Звали его Марк Антоний и – кто знает – быть может, в жилах его в самом деле текла кровь того самого Марка Антония, бунтаря и рубаки, авантюриста и полководца, возлюбленного Клеопатры. Тем более что в Александрии Марк Антоний бывал… – Если власть снисходительна – все и вся тут же выходит из подчинения. Если слишком жестока – того и гляди вспыхнет бунт. Мы никогда не станем им друзьями. А они – нам.

– Почему? – спросил Тиресий скорее автоматически.

– Мы признаем всех богов на свете – своих и чужих. Они – только своего… Мы обожествляем императоров, но они не признают их…

– А нельзя просто работать в мастерских и торговать и не говорить друг с другом о богах?

– Можно. Но до поры до времени… А потом кто-то непременно издаст дурацкий эдикт, чтобы осматривать иудеям их причиндалы в суде, внесет изображение императора в Храм… И понеслось.

– Ты как будто им сочувствуешь, – заметил Тиресий.

– Я их понимаю. Нам никогда с ними не сговориться: то, что для нас сакральный символ, для них – оскорбительно… И я бы проверил, что вон там, за этой дверкой… – внезапно сказал он, указывая на кривобокую и низенькую дверь, ведущую, скорее всего, в кладовку.

Один из легионеров даже не стал спрашивать разрешения – ударил ногой, выбивая хлипкий засов.

Мастеровой – худой человек лет сорока – кинулся к Тиресию, но Марк Антоний перехватил его и отшвырнул – да так, что на миг вышиб воздух из груди. Пока человек по-рыбьи хватал ртом воздух и пытался прийти в себя, Тиресий заглянул в кладовку. Внутри очень тихо, боясь дышать, сидели три девочки-подростка. Та, что постарше, глянула огромными темными глазами. Будто стрелы метнула.

– А ну-ка… – осклабился любитель вышибать двери. И протянул руку к милашке.

Тиресий оттолкнул парня.

– Остынь! А вы трое – вон отсюда! – приказал малявкам.

Девчонки с тихим писком, согнувшись, выползли из закутка и потрусили прочь. Парень, чьи начинания пресекли так бесцеремонно, проводил их плотоядным взглядом.

– А вот теперь ну-ка… – Тиресий рванул дверь с крюков, чтобы было в кладовой больше света, отставил, оглядел пол – не впечатлило – стены… Прищурился, рассматривая, – на грязной стене светлело прямоугольное пятно. Подумав мгновение, Тиресий грохнул по этому пятну кулаком. Часть кладки тут же осыпалась.

Блеснул металл, хищно ощерились кривые клинки и наконечники копий…

Тиресий успел левой рукой ухватить за рукоять один из клинков, правой вырывая из ножен свой гладиус. Поблагодарил богов, что именно гладиус, а не спату имел при себе в этот день, – клинок спаты в такой тесноте оказался бы ненужно длинен.

Дальше пошла резня. В тесноте – римляне мгновенно встали друг с другом плечом к плечу – из боковой комнатухи лезли на них плохо вооруженные, без защиты – кольчуг или лорик – люди. Их было много, но не так чтобы слишком, и подобраться к легионерам могли зараз трое, максимум четверо. Потому они умирали прежде, чем наносили удары. Хуже было другое – жуткий ор несся по улицам – и Тиресий отлично понимал, что призыв к бунту распространяется жаром ненависти по всему кварталу, еще несколько мгновений – и их просто задавят числом – принесут оружие, закидают горящими снарядами. Казалось, сама ненависть была готова воспламенить стены.