Смерть и солнце
Шрифт:
В Книгохранилище "дан-Энрикс" шел мрачнее тучи - и весь город словно бы подстраивался под его настроение. Облака то и дело закрывали бледное ноябрьское солнце, и, хотя завтрашний день был годовщиной коронации Валларикса, вид у столицы был отнюдь не праздничным. Никто не украшал дома и не вывешивал штандартов, словно этот день ничем не отличался от всех остальных. Когда пару недель назад дворцовый казначей осведомился у правителя, какую сумму выделить на проведение торжеств, Валларикс заявил, что он не видит никакой возможности тратиться не фейерверки и вино для горожан, когда казне вот-вот придется
Входя в столичную библиотеку, Крикс подумал, что в последние недели император почти не вступал в какие-либо споры со своим советом. Теперь он гораздо чаще сообщал свое решение и сразу предлагал собравшимся перейти к следующей проблеме. Иногда оруженосец коадъютора не мог отделаться от ощущения, что Валларикс нечеловечески устал. И то, с какой тревогой смотрел на правителя сэр Ирем, косвенно подтверждало правоту "дан-Энрикса".
Крикс был бы рад чем-то помочь Валлариксу, будь у него подобная возможность. Но, очевидно, пока что оруженосец коадъютора годился только для того, чтобы отправить его делать выписки из никому не интересных старых книг.
Пока вошедший в главный зал Книгохранилища южанин искал взглядом архивариуса, чтобы попросить у него нужные бумаги, взгляд "дан-Энрикса" невольно задержался на высоком юноше, сидевшем у окна.
Брови у Рикса поползли на лоб. Он бы решил, что обознался, если бы десятки раз не наблюдал, как этот человек в точности так же наклонялся над пергаментом в Лаконе, и свет из окон так же падал на его кудрявые светлые волосы.
– Кэлрин!..
– произнес южанин вслух. А потом крикнул в голос.
– Кэлрин Отт!!
Сидевшие за другими столами люди удивленно оборачивались в его сторону, но в Риксу было не до них. Лаконский бард тоже узнал "дан-Энрикса" и встал из-за стола ему навстречу. Он обнял "дан-Энрикса" одной рукой, так как второй у него не было - только рукав, зашитый возле самого плеча. Южанин с опозданием заметил, что Отт сильно исхудал, и волосы, которые когда-то были золотистыми, сейчас приобрели тускло-соломенный оттенок.
– Твоя рука… - пробормотал "дан-Энрикс". Он не знал, куда девать глаза. В Лаконе Кэлринн часто говорил, что он хочет стать рыцарем и трубадуром, как его великий прадед, Алейн Отт. А теперь он никогда не сможет ни сражаться, ни играть на лютне.
– Каждый раз одно и то же!
– принужденно рассмеялся Кэлринн.
– Ни один из тех, кого я встретил за последние два месяца, не сказал мне, что я стал шире в плечах и выше ростом, хотя это истинная правда. На бороду, которую я отрастил на Островах, тоже никто не обращал внимания, так что в конце концов я сбрил ее ко всем чертям… Но зато каждый почему-то считает своим долгом обратить внимание на то, что я остался без одной руки.
– Как это получилось?
– спросил Крикс, который слишком хорошо помнил про Сайрема и "Черный полдень", чтобы принять браваду Кэлринна всерьез.
– Да так же, как у всех… Тебе, наверное, известно, что мы с Рэнси и Димаром бросили Лакон в одно и то же время и отправились сражаться за Акулий
– Когда они отказались взять меня обратно на корабль, я пошел к Атталу и сказал ему, что, если наш "Бурерожденный" уйдет в море без меня, я прыгну в море со скалы Рассвета. Такая глупость - сейчас даже стыдно вспомнить. Аггертейл спросил: зачем тебе теперь место на корабле? Я сказал - чтобы закончить начатое. Тогда он посмотрел на меня, как на какую-то мокрицу, и сказал: если это самое лучшее, до чего ты сумел додуматься, то я тебя мешать не буду. Как я его тогда на месте не убил - не знаю… Я ведь думал, что терять мне уже нечего. Зато все слышали наш разговор, и капитан больше не запрещал мне присоединиться к экипажу.
Отт стоял в проходе и говорил, не особо понижая голос, но никто из посетителей Книгохранилища не пытался призвать его к порядку. Воспоминание о схватке за Акулий мыс было еще слишком свежо, а пустой рукав Кэлринна подействовал бы отрезвляюще даже на самых раздражительных людей. Некоторые из посетителей библиотеки уткнулись в свои книги, а другие, как заметил Крикс, забросили свои занятия и украдкой слушали их разговор.
– Ты ведь, конечно, слышал о сражении у Чаячьего острова?
– осведомился Отт.
– Кто же о нем не слышал! Менестрели называют его новой Битвой у Ревущего.
– Это они хватили через край… Готов поспорить, битва у Ревущего стоила трех таких, как эта. Но у Чаячьего тоже было на что посмотреть. Это был мой первый выход в море после лазарета, а высланный нам наперез аварский флот был почти вдвое больше нашего. Мои товарищи, по-моему, уже чувствовали себя покойниками, и мне захотелось как-нибудь их подбодрить… До сих пор толку от меня было не много, так как ни грести, ни драться я не мог, поэтому теперь я решил сделать то, что я был еще способен - спеть.
– Значит, это был ты?!
– воскликнул Рикс.
– Все менестрели в один голос говорят о заколдованном певце, который стоял на носу и распевал "Холмы Равейна", пока его крогг не протаранил "Луноликого".
– Сказать по правде, я не сомневался, что меня подстрелят еще до начала общей схватки. Но вышло наоборот.
Южанин рассмеялся.
– В песнях трубадуров утверждается, что вражеские стрелы отлетали от тебя…
– Скорее, в меня было трудно целиться. Я ведь держался прямо за фигуру на носу, так что попасть в меня было не так уж просто.
– Только не пытайся повторить это в каком-нибудь трактире, а то тебя поколотят. Ирем говорит, что людям нужно верить в чудеса. Кстати сказать, все пленники, которых привезли в Адель, тоже уверены, что это было магией. Они клялись, что твою песню было слышно на всех кораблях.
– Да, помнится, я пел довольно громко… В любом случае, после того сражения мне как-то расхотелось умирать.
– И чем ты теперь думаешь заняться?
– спросил Крикс. Он с некоторым удивлением отметил, что лаконский бард и правда не особенно нуждается в его сочувствии.