Слуги тьмы
Шрифт:
Храпящий лорс остановился, опустил голову. От его тяжкого дыхания колыхались листья папоротника у ног прильнувшего к стволу Даниэля. «Не узнал? — ласково продолжал пастух. — Не узнал хозяина?» Лорсы, конечно, не понимали его мыслей, однако хорошо чувствовали настроение, и за неполный десяток лет, что он работал со зверями, Даниэль наловчился с ними обходиться. Одживей сделал осторожный шажок, вытянул шею и подозрительно принюхался. Даниэль остро посетовал в душе, что от него несет резким и, главное, непривычным запахом. Это же оскорбление для чувствительного лорсиного носа! «Хороший Оджи, хороший. Успокойся, приятель, я тебя не обижу. Ты же смышленый парень и знаешь, кто тут стоит». Лорс настороженно изучал его — тот и не тот, хозяин и не хозяин. Даниэль стоял тихо, весь уйдя в
И вот он увидел. На земле, в окровавленном мху, распластался серовато-коричневый лорсенок. Он лежал на брюшке, тонкие белые ноги были растопырены и вытянуты вперед, а голову Даниэль никак не мог рассмотреть, будто ее вдруг не стало. Где же голова? Оторвана? Вокруг топтались лорсихи. Одна — у нее всегда были такие печальные глаза, что Даниэль звал ее Ага Шау, то есть Мать Скорби — все подталкивала теленка носом, пыталась приподнять. Две другие тревожно взревывали, лорсята жались у них под брюхом. Одживей молчал, поводил головой, а Сат Аш храпел и в ярости взбивал копытами землю. Чуть в стороне сидел Сильвер — могучий пес, крупней матерого волка, серебристо-серый, точно седой — и по-собачьи горевал, одновременно жалуясь на жизнь и угрожая подлому врагу.
— Ага Шау, — окликнул Даниэль.
Лорсихи с телятами всхрапнули и шарахнулись прочь, а Мать Скорби крутанулась на месте и приподняла ногу с грозным раздвоенным копытом.
«Ага Шау. Хорошая. Бедная ты моя…»
Из-за плеча Даниэля выдвинулась морда Сат Аша. Старый лорс фыркнул, и чуткая к мысленному контакту Мать Скорби опомнилась, признала хозяина. Отвернулась и снова ткнулась мордой в своего мертвого теленка.
Пастух подошел ближе. Вот оно что — головка малыша попала в развилку ствола, и он задохнулся.
— Ау Тах, — вымолвил Даниэль, опускаясь на колени. Ау Тахом — Танцующим Под Луной — прозвал он теленка, увидев однажды, как тот кружится на поляне в лунном свете.
А это что?! На шее у лорсенка была затянута петля, и длинный конец кожаного ремня лежал на земле. Тонкое, прочное, отлично скользящее лассо. Ау Таха поймали и думали увести из загона; оттого и растопырены голенастые ноги, что он изо всех силенок упирался, когда его тащили. А потом угодил между стволов. Лемуты, будь они прокляты… Даниэль бережно выпростал голову лорсенка, распустил затянутую петлю и снял ремень. Медленно, механическим движением свернул его и повесил на сук. Погладил серовато-коричневый мех малыша.
— Ау Tax… Бедолага.
В шею ему ткнулся собачий нос. Пастух оттолкнул пса; Сильвер взвизгнул. Даниэль оглянулся и увидел, что Серебряный поджимает переднюю лапу. Похоже, сломана. Острые уши стояли торчком, желтоватые прозрачные глаза смотрели на хозяина преданно и виновато, пушистый хвост был опущен. Сильвер неловко переступил на трех лапах и лизнул Даниэля в подбородок.
— Отвяжись. Не уберег, так не подлизывайся… — Он умолк, перевел дыхание. В Тайге смерть крадется по всем тропам и может подстеречь любого — человека, собаку, взрослого лорса. Без толку корить пса за то, что сам он жив, а лорсенок — нет. И все же Танцующего Под Луной было жаль до слез.
Даниэль тяжело поднялся, прошелся по загону. Из-за перегородки доносился храп и фырканье второй лорсиной семьи.
Сат Аш следовал по пятам за хозяином, за лорсом ковылял Сильвер. А вот и враг. Сат Аш всхрапнул и прыгнул вперед, встал над лемутом, который лежал с размозженной головой. Понятно: его прикончили лорсы. Чуть в стороне Даниэль заметил вторую тварь — у этого было прокушено горло, кровь забрызгала землю и листья кругом, пропитала шкуру на груди. Молодчина, Сильвер!
Больше Даниэль никого не нашел, вернулся к теленку и унес его из загона. Хоть и малыш, весил Ау Tax изрядно, и от физической работы у пастуха на душе стало чуть легче. Затем он наложил шину из щепок на сломанную лапу Сильвера, закрыл пса в хижине, чтобы не путался под ногами, и возвратился
Что заставило лемутов лезть в загон, рискуя шкурой, и похищать лорсенка? Не мясо же, в самом деле. Ревуны больше живут на растительной пище, как и их далекие предки-обезьяны, и в Тайге им не составит труда добыть себе обед — разные коренья или, на худой конец, листья медового клена. А тут сунулись под копыта лорсов — помешались, что ли? Да еще тот, который с сонной болезнью…
Один заболел, а другие спятили? Даниэль ломал голову, силясь найти разумное объяснение тому, что произошло, и не находил.
Уже сгущались сумерки, когда он зарыл на прогалине троих лемутов и верхом на Сат Аше двинулся к хижине. Под пологом леса было совсем темно и неуютно; однако сложенное из толстых бревен пастушье жилище стояло на обширной поляне над рекой, и когда они выбрались из леса, возле хижины еще теплилась память о дне.
Солнце уже опустилось за Атабаск, но над землей плыл розоватый свет, отраженный от большого облака в небе. Листья и стволы деревьев приобрели неестественный оттенок, мир как будто слегка искривился, придвинулся — но от этого не стал чужим или страшным. Даниэль глубоко вдохнул свежий речной воздух. Он любил это место — открывающийся взору простор Атабаска, широкий спуск к реке, стену леса, который с трех сторон окружал поляну. Любил мирное похрустывание и шорохи, доносящиеся из выгороженного слева от хижины лорсиного загона… Но в этот вечер оттуда неслось призывное мычание Ага Шау — бедная лорсиха все звала своего теленка, все ждала: а вдруг придет? Прежде Даниэлю казалось, будто его жилище — самое покойное место на всем Атабаске; но вот сюда заявились лемуты и напомнили о том, что мир полон печалей и горестей…
Надо было похоронить Танцующего Под Луной. Его не подвесишь к потолку, будто копченый окорок, и один Нечистый знает, какие твари соберутся ночью на нем пировать. Даниэль сунул в рот кусок оленины — той самой, которую вез для роскошного ужина в уюте и покое — выпустил из хижины Сильвера, дал ему нести в зубах незажженный факел, кликнул Сат Аша и понес лорсенка к реке, чтобы закопать на открытом месте.
Тайг жил обычной ночной жизнью. Шорохи, писк, крики ночных птиц, уханье филина… Вдалеке затявкала лисица; над головой раздался мягкий шум и посвист больших крыльев. Даниэль проводил взглядом силуэт снявшейся с дерева и полетевшей вдоль реки крупной птицы. Затем он воткнул факел в землю, зажег его и принялся копать мягкую землю. Правильное выбрал место — почва здесь легкая, без корней; скоро управимся. Серебряный сидел за кругом света, наблюдал за хозяином, держа на весу одетую в шину лапу. Его глаза то и дело ярко отсвечивали зеленым, а седая шкура в белесом сумраке не успевшей загустеть ночи казалась белой. Сат Аш поначалу настороженно прядал ушами, озирался, затем отошел к прибрежному кустарнику и начал обкусывать молодые ветки. Даниэль углубился в работу: коли старый лорс ужинает, можно быть уверенным: врагов поблизости нет.
Совсем стемнело, и только красноватые отсветы пламени дрожали на сухой, поросшей мхом и редкими былинками земле. В вырытой яме лежала густая тень, и оттого могила Ау Таха казалась глубокой, как колодец. Даниэль опустил лорсенка в яму и принялся сноровисто засыпать.
Сильвер вдруг вскочил и, припрыгивая на трех лапах, повернулся к лесу. Старый лорс прекратил жевать. Даниэль отложил лопату и потянул из ножен меч. Клинок вышел бесшумно, блеснув в свете пламени. Пастух отступил в темноту, напряженно вглядываясь и вслушиваясь. Ровный гул москитов, печальные вскрики совы-сплюшки, громкий плеск на реке — какой-то зверь бросился в воду и поплыл…