Слой 3

Строгальщиков Виктор Леонидович

Отговорив, он позвонил на «дальнюю»; Иван был на месте.

Заявки поступали? – спросил Кротов. – Хорошо. Я сейчас прибуду с телевидением... Да, на берегу... Спасибо, Ваня.

Подъехав к телестудии, он все еще думал про Зырянова: хорошо это или плохо, что стачкомовский лидер решил баллотироваться против Слесаренко, и чьи голоса он потянет на себя: Воронцова-младшего, Соляника или все-таки наши? Но тут по ступенькам сбежала, мелькая белыми кроссовками, стройная лузги некая девица, и Кротов стал думать о другом: что лет до двадцати пяти они бывают стройными, а далее

становятся просто худыми (ежели, конечно, не толстеют), и сумел бы он, Кротов, внятно объяснить кому другому на словах, в чем разница между стройной и худой; такое проверяется не глазом – ладонью, а Лялиной, поди, уже под тридцать.

– Боюсь, что мы опаздываем, – сказала Лялина, садясь к нему в машину. – Скоро солнце уйдет, а у нас фонари слабоваты. О, вы сами за рулем?

– Так удобнее, – ответил Кротов. – А где ваш оператор? Мастер изволит задерживаться?

– Да как всегда: что-то в последний момент...

Через полчаса они въехали на территорию «дальней дачи», а еще через час, когда уже заканчивали съемку на берегу у тихого костра, красиво разведенного Иваном, и оператор менял в камере аккумулятор, Лялина спросила:

– Вы на самом-то деле верите в демократию, во все эти выборы, в «голос народа»?

– Вопрос не в этом, – сказал Кротов. – Вопрос в том, во что верит народ.

– И во что же, по-вашему, верит народ?

– Тут есть одна интересная теория, – сказал Кротов, отгоняя рукой закатных обнаглевших комаров. – Есть у нас с Вовяном приятель, он в областной администрации работал, пока не попросили...

– За что?

– За то, что шибко умный и еврей. Так вот, по его мнению, народ уже не верит ни во что.

– Ну да, огромное открытие.

– Вы не спешите, Анечка, я еще не закончил. Народ верит в одно: что бы там ни говорили кандидаты, все они идут, так сказать, во власть с конкретной целью устроить свою собственную жизнь.

– Наворовать, – сказала Лялина.

– Это грубо и неточно. Получить удобный кабинет, машину, зарплату, возможность летать по разным заграницам, жить на госдачах, пристроить родню... И если будет такая возможность, – а она, по мнению народа, будет обязательно, – немножко поработать на карман.

– Наворовать, – упрямо повторила Лялина. – В конце концов все эти дачи и машины тоже украдены у народа под выборный обман. Разве я не права?

– Хорошо, – сдался Кротов. – Примем вашу короткую формулу. Итак, люди знают, что все кандидаты просто рвутся к кормушке. Правые, левые, задние, передние неважно. Все будут воровать, кого ни выбери. И тогда люди, внутренне смирившись с неизбежностью этого воровства, сводят свой внутренний выбор до минимума: кому они позволят это делать. Вот именно ты мне не нравишься, и я тебя к кормушке не пущу. А ты вроде бы парень ничего, я тебе разрешу: так и быть, иди обогащайся.

– Интересная теория, – сказала Лялина и тоже помахала ладонью улица. – Вы не могли бы повторить эго на камеру?

– А почему и нет? – Кротов посмотрел на оператора, тот распрямился возле аппарата и замотал головой.

– Отснимались.

– Что такое? – громко воскликнула Лялина, вскочила и уперла

руки в боки. – Что значит отснимались?

– Питание на нуле.

– А второй?

– Второй еще хуже. Лампочка даже не мигает.

– Ну сколько можно! – сказала Лялина со всхлипом и отвернулась к реке.

– А сколько можно говорить, что нужны новые? – вяло буркнул оператор.

– Э, постойте, – вмешался Кротов. – У нас же есть машина. Я попрошу Ивана, он свозит вас на студию, поменяете.

– А если там нет никого? – также вяло предположил уставший парень. – Если аппаратная закрыта? Вечер уже, да и пятница...

– Ну тогда отложим, – вымолвил Кротов примирительно, – до следующей недели. Если, конечно, я не уеду.

– Ну уж нет! – топнула ножкой Лялина. – Такой материал я не упущу. Зовите вашего Ивана, Сергей Витальевич. А ты достань аккумуляторы, где хочешь. Если закрыто, найдешь ключи, хоть дома у Халилова.

– Так ведь туда-назад, потом искать... Больше часа получится.

– Мы подождем, – сказала Лялина.

– И свет уйдет...

– Доснимем в помещении.

– Зачем же в помещении? – Кротов показал рукой на ближайшую сосну. – У нас прожектора имеются. Иван! – крикнул он, не оборачиваясь. – Свози мастера в город по-быстрому!

– Камеру-то не упрут? – угрюмо спросил оператор.

– Не упрут, – ответил Кротов. – Но лучше в дачу занести.

– Не слабенькая дача, – сказала Лялина, когда они стояли на крыльце и смотрели вслед мелькавшей черными боками между сосен кротовской машине.

– Что, не бывали тут раньше? – спросил Кротов и подумал: «Неужто Воронцов ее сюда не привозил ни разу?».

– Не приглашали как-то.

Тогда я приглашаю вас, Анна. – Кротов отступил на шаг и поклонился. – Думаю, шампанское вкуснее комаров.

– Ого, – сказала Лялина, подняв голову и оглядывая уходящие ввысь деревянные гладкие стены. «Какая шея», – успел заметить Кротов. – Там, внутри, никого?

– Никого, – сказал Кротов и сделал руку кренделем.

– Прошу.

«Весь день работал Слесарен кой, – подумал он, закончу Лузгиным».

Они разом споткнулись в темноватом «предбаннике», и Лялина вскрикнула и засмеялась, и он прижат ее руку теснее.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Лузгин собрался было ехать в Шереметьево вместе с Евсеевым встречать прилетающего Слесаренко, но в последний момент отказался. С цветами у трапа, прогнув хребет и голову задрав к нисходящему свыше начальству получалось уже слишком плебейски. Евсеев хмыкнул неприветливо и отбыл, а Лузгин от нечего делать принялся шляться по закоулкам представительской квартиры, не без злорадства фиксируя на себе уничтожающие взгляды долговязого евсеевского зама, оставшегося в «хате» на дежурстве. Лузгин уже провел здесь ночь, извиваясь на узком диване в дальней комнате для гостей, где свет наружных фонарей бил по глазам с чисто московским бесстыдством; не выспался, встал рано и с болью в затылке, был раздражен и упивался ныне своей демонстративной неуместностью.